— Ну вот, Марсель, я и пришел, — сказал Шарло.
Марсель не откликнулся.
«Он смотрит на меня так, — думал Шарло, — будто я привидение».
— Давай руку, — сказал он.
Ему протянули не руку, а обе руки. Марсель сложил их так, что запястья и большие пальцы обеих рук соприкасались. Шарло шагнул к нему, вытаскивая наручники из правого кармана куртки.
В дверях жандарм откозырял Шарло, но тот смотрел мимо, как бы сквозь него.
— Что мы могли поделать, мсье, — слышал Шарло позади себя его голос, — если бы можно было поступать по своей воле, а то ведь вы же знаете, как у нас…
Шарло велел Марселю идти впереди себя и бросил беглый взгляд на перекошенное боязливой улыбкой лицо жандарма, тот в своей линялой черной форме стоял у двери со связкой ключей в руке и, смущенно теребя пустую кобуру от пистолета, продолжал что-то мямлить им в спину.
— Ладно, ладно. Прощай! — бросил ему Шарло через плечо, а затем вместе с Марселем вышел на улицу и повернул к черному лимузину, в котором сидел Луи.
В тот июнь, когда в Нормандии предмостные укрепления дрожали от артиллерийской канонады и Париж вооружался для восстания, немцы в Ориаке предпочитали не связываться с маки. Немецкий гарнизон в городе и немногочисленные патрули в округе, охранявшие дороги и высоковольтные линии, на своей шкуре испытали хватку партизан; к тому же штаб маки посоветовал им ни во что не вмешиваться, и немцы последовали этому совету. Что же говорить о жандармах-французах, которые теперь и пальцем шевельнуть не смели и по первому требованию давали разоружить себя без малейшего сопротивления. Одна только милиция с ненавистью и ужасом ждала расплаты. Поэтому было вполне естественно, что Шарло, стоило ему только появиться, сразу же получил доступ внутрь тюрьмы. Никому даже в голову не взбрело помешать ему вывести из камеры одного из заключенных.
Шарло открыл для Марселя заднюю дверцу машины, а Луи тотчас подвинулся вглубь, освобождая сиденье. Марсель споткнулся о пулемет, лежавший в ногах; на лице его снова появилась тревога, с которой он только было совладал. Шарло не обернулся, он в это время был занят стартером и действовал как человек, у которого нет других забот. Луи наблюдал за его манипуляциями: как он правой рукой отпустил ручной тормоз, а потом взялся за рычаг переключения скоростей. Система управления автомобилем была, собственно говоря, слишком хрупкой для этого полковника из партизан, который большую часть своей жизни провел за баранкой мощного грузовика, предназначенного для дальних перевозок, но даже когда Шарло был поглощен чем-то иным, Луи мог быть уверен в дружбе этого человека — в его отеческом, уважительном, немного ворчливом дружеском чувстве, какое испытывает классово сознательный рабочий к интеллигенту, в чьей деятельности он убедился. Луи подумалось сейчас, что прочность и неколебимость дружеского расположения к нему Шарло и основывались прежде всего на том факте, что он, Луи, был немцем и что, может быть, само его существование подтверждало правильность определенных воззрений Шарло, от которых батальонный командир даже и сейчас не хотел отказываться. Луи, бывший офицер интернациональной бригады, без всякого высокомерия, но и без ложного чувства скромности перестроил порядки в партизанском батальоне, поначалу еще весьма слабо организованном, и вместе с ним видел и хорошие, и скверные времена. Луи прижился в батальоне, а в дружеском чувстве Шарло он чувствовал теплое отношение к себе всех остальных товарищей по оружию.
Едва машина тронулась с места, Шарло стал выказывать явные признаки недовольства. Он что-то ворчал себе под нос и сердито тряс головой. Наконец он бросил Луи: «Черт возьми — нельзя же вот так просто взять и укатить с ним из города!» Луи ничего не ответил, только беспокойно заерзал на месте. Некоторое время Шарло в нерешительности крутил баранку и проверял тормоза. Глядя через стекло поверх скованных рук Марселя, Луи с заднего сиденья видел кучки людей на солнечной стороне улицы, женщин перед бакалейной лавкой, детей, обступивших аббата. Автомобиль вылетел на середину городской площади, и там Шарло остановил машину. Луи уже догадывался, в чем дело.