— Не подойдет, — заявил он во всеуслышание. Луи подумал: «А ведь, пока его везли от самого Ориака, он не сказал ни единого слова вот так, в полный голос». — Ты что, спятил? Думаешь, меня можно повесить на каком-то дрянном шпагате! — Движением связанных руки поворотом корпуса он, казалось, хотел показать окружающим, насколько крепко он сбит. Шарло резко оборвал его: «Не твоя забота! Управимся как-нибудь сами!» Марсель только пожал плечами. «Вот увидите, — донеслось до Луи сказанное им вполголоса, — во мне как-никак восемьдесят два килограмма чистого веса».
Единой процессией — хотя лишь случай свел их воедино — все потянулись во двор, залитый солнцем, наполненный птичьим щебетом и разноголосицей колоколов, которые снова начали свой перезвон. Марсель впервые выглядел недовольным: на лице его отражался тот непостижимый факт, что сейчас он думает только о гардинном шнурке, который не выдержит тяжести его здорового, крупного тела. У Луи на мгновенье мелькнула холодная мысль: «Неужели мне жаль его?» Ведь далеко не впервые предательство вторгалось в его личный мир. Луи достаточно было вспомнить хотя бы одного из двадцати трех погибших или же воскресить в памяти лицо плачущей женщины там, на рыночной площади Ориака, чтобы снова почувствовать, как его ногти впиваются в ладонь. Он взглянул на застывшее в маску лицо старика мэра, который без малейшего колебания и с самого начала потребовал для предателя смертного приговора.
Теперь толпа окружила большую вишню, у которой на высоте восьми футов отходила от ствола вбок крепкая ветвь. Кучерявый вмиг захлестнул наверху свой шнурок, после чего они вместе с напарником приподняли Марселя и сунули его голову в петлю; здесь же возле дерева Луи увидел детей: их головки виднелись поверх низкой стены, откуда они с недетской серьезностью смотрели во двор, на взрослых. Оба партизана разом отпустили Марселя, который закачался в петле: в белой рубахе, синих штанах и со связанными за спиной руками. Так длилось какое-то мгновение, потом шнурок лопнул — и Марсель шлепнулся на землю.
Толпа онемела, глядя, как он снова поднимается на ноги. Марсель раза два судорожно повел головой, как человек, укушенный насекомым в шею.
— Убедились теперь, — заговорил он, хватая воздух толчками, — я же говорил. Тьфу ты, чертовщина!
— Принесите другую веревку! — приказал Шарло, не глядя на приговоренного. — И попрочнее!
Луи вспомнилось, что по старинному обычаю, приговоренный к смерти получал свободу, если во время казни рвалась веревка. Обычай действительно старинный, подумал он холодно, и для нас он уже устарел. В то же время ему хотелось выхватить пистолет и пристрелить Марселя, не дожидаясь, когда вернется Кучерявый. «Чертовщина какая!» — повторил Марсель и перевел взгляд на холмы, по склонам которых каскадами низвергались леса.
Луи догадался, что, помимо упрямой тяги покончить с жизнью, Марсель испытывает лишь довольство собою как человек, который только что явно и неоспоримо одержал верх над другими. И Луи ясно почувствовал некоторое смущение толпы перед этим человеком у дерева — он, Луи, сам был частью той же толпы, — однако неловкость и смущение ничуть не умаляли торжественной серьезности, которая читалась на лицах людей, запечатлелась на самой обстановке и как бы сливалась воедино с окружающей природой.
На сей раз Кучерявый принес что надо: настоящую пеньковую веревку, которую он отыскал под сбруей. Луи заметил, как Марсель, едва бросив взгляд на веревку, чуть заметно кивнул в знак одобрения. Ему вторично накинули петлю на шею, подняли его вверх и отпустили — теперь уже без рывков, осторожно. Тишина стояла гробовая. Толпа смотрела, как медленно и обстоятельно Марсель расстается с жизнью. Ноги его ни разу не дернулись. Глаза были закрыты, подбородок все резче вдавливался в грудь, а тело как бы вытягивалось и в то же время приобретало необычную собранность и покой, какие свойственны мертвым.
Луи стоял не шелохнувшись. Он вслушивался в щебет птиц, в едва различимые шаги расходящихся людей и позвякивание лопат у стены, где рыли могилу. Он впитывал в себя всю полноту пейзажа, его безвинное спокойствие, его теплоту, и редкостную доброту, и добротность, ощущая, как вот сейчас, в эту минуту, под безоблачным небом сбивались грозовые тучи Освобождения. Ребятня, торчавшая у стены, куда-то разбежалась, Луи увидел лишь двух девчушек, по пояс возвышавшихся над стеной, как на фотографии. Девчушки стояли, обняв друг дружку за шею, и рты их были чуть приоткрыты, точно они внимали какой-то песне, а взгляд их удивленно раскрытых глаз, минуя повешенного, был устремлен на сады и горы вдали; и на стене подле их открытых и загорелых рук грелась на солнце ящерка.