Я спустился по улице, ведущей к памятнику, — улице, которая казалась мертвой в самом прямом и полном смысле слова. Гранитные плиты, которыми был некогда выложен тротуар, валялись вокруг выломанные, вздыбленные и искромсанные взрывами. Эта улица, вьющаяся между кучами щебня, словно по дну оврага глубиной в два-три метра, видимо, была единственной дорогой в гетто. Беспокойство и раздражение, до тех пор попеременно владевшие мной, сменились теперь лихорадочным возбуждением и даже удовлетворением, я вдруг ощутил нечто вроде злобного торжества над обстоятельствами, сговорившимися было воспротивиться моим планам. «Вот так-то, — злорадно подумал я, словно возражая кому-то и в то же время чувствуя, как в душе начинает шевелиться легкое недовольство самим собой, — вот так-то, я все же добрался». Я и впрямь стоял у самого памятника, высеченного из темного гранита, но казавшегося бесцветным в слепящих лучах жаркого солнца — словно белесое пятно на слепом фотоснимке. Впервые я видел памятник так близко. Солнце стояло как раз в зените. Группа повстанцев, выступающих вперед словно из пролома в скале, в отвесных лучах солнца казалась только что вышедшей из преисподней; так и виделось адское пламя, пробивающееся из-за их спин. Вся эта глыба строгой, сужающейся кверху формы была похожа на пирамиды, которые праотцы погибших воздвигали для чужих фараонов; но самим борцам она казалась, наверное, вратами из ада, к которым они прорвались сквозь тысячи мук, и теперь пустые глазницы их окаменелых лиц взирали на открывшуюся им пустыню. Может, все было как раз наоборот: вот они бросили последний взгляд в пустоту, сейчас камень опустится за ними, и не останется ничего, кроме гладкой скалы, за которой бушует адский огонь. Я все стоял и не мог оторвать взгляда от этих фигур, с непреодолимой силой увлекающих меня назад, в пучину лет, освещенных этим пламенем.
Над городом все еще висело раскаленное марево, хотя небо, только что казавшееся белесым от зноя, начало понемногу темнеть. Стрелки показывали уже пятый час.
Я уселся на обломок тумбы, валявшейся возле постамента под сенью остатков каменной стены. Сидя там, я вновь принялся рассматривать цоколь и памятник с неослабевающим вниманием. Мучила жажда: сперва я обливался потом, теперь кожа ссохлась так, что на ощупь казалась каким-то мертвым зернистым покровом и напоминала, скорее, теплую пыль или нагретый камень.
Редкие прохожие, забредавшие сюда в одиночку или небольшими группками, останавливались перед памятником, не обращая на меня внимания. Я различал их жесты и движения губ — так смотрят издалека на сцену, не понимая происходящего на ней. Некоторое время я следил за тенью монумента — она все удлинялась, подбираясь ко мне. Когда она доползла до меня, я встал и двинулся мимо памятника по направлению к валу из щебня, с которого сразу же за постаментом начинались развалины бывшего гетто. По трехметровому склону я взобрался без особого труда и пошел вперед, но вскоре остановился, не зная, куда, собственно, направиться, и волнуясь так, словно переходил невидимую границу.
Отсюда была видна вся территория гетто — бесформенные груды щебня, в которые теперь превратилось то, что сразу после взрыва еще было развалинами: куском стены, одиноко торчащим столбом. Вся местность — устремляющееся к горизонту море сглаженных временем руин; я говорю «море», потому что горы щебня и впрямь походили на окаменевшие морские валы, гребни которых не более удалены друг от друга, чем волны при небольшом шторме. В некоторых местах зияли воронки, открывавшие взгляду каменную кладку подвалов — здесь позже пытались извлечь трупы раздавленных и сгоревших или погребенные под развалинами бумаги.
Я успел отойти от склона лишь на несколько шагов. Теперь я вновь двинулся вперед, торопясь и спотыкаясь; то и дело я менял направление, словно в этом каменном хаосе меня вела какая-то незримая рука. Я чувствовал себя потерянным и в то же время надежно укрытым — так, вероятно, чувствовала бы себя влекомая волнами щепка, будь у нее способность чувствовать. Здесь мог бы быть географический центр моей жизни, сказал я сам себе и нагнулся, надеясь вдруг найти что-нибудь на память о прошлых владельцах, хоть какие-нибудь предметы, занесенные сюда потоком времени. Ничего, одни каменные обломки. И я вновь заторопился дальше, словно стремясь еще засветло добраться до цели, поставленной жизнью или мной самим.