И они снова появились, четко печатая шаг по асфальту. Легкий танк с воем обогнал строй, за ним на улицу Заменхофа выехал бронетранспортер. Все последующее совершалось в таком бешеном темпе, что походило, скорее, на крушение поезда или землетрясение; точно какая-то гигантская рука разорвала полотно над нашими головами — сразу и отовсюду взметнулся оглушительный треск и грохот. Я увидел, что Млотек привалился к балке и его спина как-то странно затряслась, я услышал стрельбу очередями с крыш, из окон и подворотен. И только теперь с тупым удивлением осознал, что Млотек начал стрелять первым; я прицелился в кучку серых фигур, паливших из автоматов по фасаду дома. Как раз под тем местом, где я стоял, легкий танк вдруг дернулся в сторону и закрутился как бешеный, потом остановился и вспыхнул, шипя, как газовая горелка. Бронетранспортер повернулся и на полном газу укатил обратно. Из башни подбитого танка высунулся до половины танкист, по его мундиру перебегали голубые язычки пламени; из подворотни тут же выскочила какая-то девушка и выстрелила в него; она стреляла, пока он не распластался на броне. Немцев как ветром сдуло; на пустынной улице медленно догорал танк, где-то грохнул еще один взрыв. На мостовой валялось с десяток недвижимых тел.
Во внезапно разразившейся тишине слышно было только наше хриплое дыхание. Мы переглянулись, словно торопясь прочесть на лицах друг друга впечатление от впервые пережитого. Вероятно, не только меня била такая невыносимая дрожь, что казалось, вот-вот развалишься на куски. А тут еще какая-то женщина, стоя в окне дома напротив, запела сильным, срывающимся на крик голосом «Гатикву»{68} — гимн надежды, которую подхватил из укрытий и тайников все более крепнущий невидимый хор. Я знал, что бившую меня дрожь породил не страх или испуг, а безумное и, быть может, не совсем уместное торжество, от которого я весь содрогался, словно кто-то огромный схватил меня в охапку и тряс. Там, внизу, валялись первые убитые немцы, а ведь до этого я видел убитыми только поляков и евреев! Все мы, вероятно, впервые ощутили, что нашей победой, этой маленькой победой, о которой не упомянет ни одна военная сводка в мире, мы преградили истории путь и заставили ее повернуть в новое русло. Этими выстрелами — их отзвуки все еще гремели у нас в ушах — мы победили свое собственное прошлое.
Мы спустились с чердака на улицу, куда уже высыпали люди; все они так же громко смеялись и переговаривались, как и мы сами. Немцев нигде не было видно, если не считать убитых, с которых уже бросились снимать каски, оружие и патроны. Откуда-то вынырнула стайка ребятишек; они стояли, уставившись на трупы, а один мальчуган вдруг радостно завопил: «Ну и задали им жару!» Я прислонился к стене дома и, задрав голову, глядел на облака — они плыли по небу, то уплотняясь, то отрываясь друг от друга и рассеиваясь.
Те два часа, что прошли до нового вторжения немцев в гетто, я простоял на улице в водовороте споров, смеха и пения. Как сквозь сон, до меня доносились обрывки слухов, врывавшихся с улицы в дома и оттуда вновь выплескивавшихся наружу. Верным оказался лишь один из них: всю операцию по личному приказу Гиммлера возглавлял бригадефюрер СС Штрооп. Что нам было до имен, разве в них дело! Но в течение этих двух часов мы верили — или хотя бы делали вид, что верим, — в успех начатой борьбы, в свое спасение. Смутная и радужная несбыточная надежда внушила нам уверенность, что наша борьба завершится победой, а с ней придет и спасение. Может, немцы отменят свой приказ, испугавшись оказанного им сопротивления. Может, мы и вправду каким-то чудом сможем продержаться не дни, а недели и месяцы, а за это время немцы потерпят поражение на фронте. Кто-то пересказывал последние известия, переданные Лондонским радио. Генерал фон Арним в Тунисе с остатками своих войск будто бы вот-вот капитулирует. Вам, конечно, легко, сидя вечером за бутылкой вина, покачивать головами, читая про этот самообман.
Но очень скоро реальное и жестокое развитие событий втянуло нас в свой водоворот; вы можете спокойно налить себе еще по рюмке. Потому что немцы вернулись в то же утро и, ворвавшись на улицы, выбили нас с чердаков и крыш мощным огнем, который пробивал каменные стены, словно они были бумажными. Как значилось в донесении Штроопа его начальнику в Кракове, перехваченном нами позже по радио, он принудил нас покинуть огневые позиции на крышах и в окнах и занять подземные оборонительные точки. Немцы, можно сказать, преподали нам урок уличных боев, но этот опыт пришел, пожалуй, слишком поздно, чтобы мы успели сделать из него выводы. Что касается нашей группы, то, покидая занятый нами дом, мы потеряли каждого третьего на охваченной пламенем лестнице. Потом прорвались через штурмовую группу немцев, пытавшихся преградить нам путь. Так мы добрались до крышки того канализационного люка, к которому хотел пробиться Млотек. Противник, намного превосходивший нас по силе, уже загонял нас под землю. Вокруг полыхал огнем весь квартал, где-то вблизи бутылочными пробками щелкали одиночные выстрелы, заглушаемые мощными залпами. Немцы заняли здание больницы Чисте и расстреливали больных прямо на койках. Залпы слышались и во дворе совета общины, где они приканчивали всех без разбору, кто только попал им в руки, — мужчин, женщин, детей. Все это мы узнали от тех, кто чудом спасся и теперь, обезумев от ужаса и не различая ничего вокруг, бежал по улице, словно надеясь исчезнуть, раствориться в воздухе. Но я уже спускался по грязным и скользким ступенькам в канализационный люк, откуда на нас сразу пахнуло холодом и смрадом и где нас охватил кромешный мрак над зловонной жижей, по которой мы шагали согнувшись в три погибели. Не знаю почему, но в эти минуты мне пришло в голову, что все мое достояние — это пистолет, за несколько часов превративший меня в опытного бойца; я был почему-то уверен, что со мной ничего серьезного не случится. А кроме пистолета — вот это письмо, в которое я столько вложил и которому, вероятно, предназначено стать лишь горсткой пепла.