Просто удивительно, до чего же немцы струсили, как только евреи начали защищаться. Это проявилось не только в осторожности, с какой они подбирались к обнаруженным ими бункерам — а ведь там прятались почти сплошь безоружные люди, — но и в том, что каждый вечер, как только спускались сумерки, они, вооруженные до зубов, поспешно покидали гетто — и штурмовые группы со своими овчарками, и огнеметчики, и оснащенные миноискателями подразделения саперов в обмотанных тряпками сапогах. Они удирали от этого кричащего безмолвия, заполнявшегося мраком, как пустая глазница.
Утром над гетто проносились первые мины. Мы засели в здании армейского квартирного управления — АКУ, а невидимый противник, с такой легкостью настигавший нас огнем, был и перед нами, и сзади. Из необитаемой части гетто доносились разрывы ручных гранат и стрельба из карабинов и пулеметов. Немцы опять продвигались по созданной ими самими пустыне, которая огрызалась редкими выстрелами засевших там одиночек. Казалось, что это мертвые стреляют в кварталах, где могли обитать только призраки. Ибо только призраки могли жить в этих заброшенных домах, из которых всех жителей давным-давно отправили в Треблинку и где, вероятно, еще держался оставленный ими запах — запах нищеты, запах живых скелетов, тщетно пытавшихся навести хоть какую-нибудь чистоту в комнатах, битком набитых людьми, запах скудной пищи, которую дети крадучись притаскивали с той стороны по ночам, запах пота от постоянного страха смерти. Призраки таились за изорванными в клочья занавесками, развевавшимися в выбитых окнах, словно сигналы бедствия на уносимых течением плотах; они прятались между обломками мебели и домашней утвари, месяцами валявшимися на пустых улицах, пока дождь и ветер не превращали их в пыль.
Теперь каменная пустыня горела — вяло, как бы нехотя, обволакиваясь густыми клубами дыма и маслянистым чадом, изрыгаемым огнеметами вместе с ослепительной струей пламени.
Мы сидели в огромном, обезображенном пожаром гулком бетонном блоке АКУ, таком же бессмысленном, как и его название, выбитое на металлических бирка к, которые мы были обязаны носить на груди, как скот носит тавро своего хозяина, и ждали, когда эта пустыня, этот огонь, эти сдавленные от дыма пожаров командные выкрики надвинутся на нас. Неизвестность застряла у меня в горле, как сухая корка, которую никак не удается проглотить. И в этот момент Млотек — опять первым! — запел:
Немецкая артиллерия постепенно пристрелялась к нашему блоку. С площади Красинского на нас с воем полетели снаряды тяжелых гаубиц. Вдруг в поле зрения появились зенитчики. Они подкатили орудия с улицы Генся. Голоса в верхних этажах подхватили песню:
Орудийный огонь и песня то взлетали в небо, то низвергались к земле, словно крылья гигантской ветряной мельницы. Зенитчики, неуклюже суетившиеся возле своих орудий, были видны как на ладони. Они спешили навести зенитки для стрельбы прямой наводкой, и два пулемета, захваченные нами на площади Мурановского, застрочили по ним как раз над моей головой. Фигурки спрятались, потом вновь выскочили из-за орудий — и вдруг повалились на мостовую как подкошенные — так падают марионетки, если перерезать веревочки, на которых они держатся. Млотек что-то крикнул нам, и все бросились вниз по лестнице, вновь исполнившись отчаянной верой в свои силы и слепой лихорадочной надеждой, которой мы готовы были поддаться при любом, самом малом успехе. В следующий миг все это: и зловещий вой снарядов, горячим ветром шевеливших волосы у нас на головах, и пулеметы за спиной, под прикрытием которых мы бросились в атаку, и шатающаяся улица, кишащая зелеными и сизыми марионетками, — все это слилось воедино с верой в чудо. Ясно, как в бинокль, я различал малейшие детали на мундирах у немцев, стрелявших в нас с колена и забрасывавших нас ручными гранатами. Осколки дымились вокруг на камнях. Рисунок на протекторе шин у орудийных колес почему-то намертво запечатлелся на сетчатке моих глаз, словно врезанный каким-то безжалостным резцом. Млотек, бежавший слева от меня, крикнул: «Берегись!», я бросился вслед за ним в ближайшие ворота, попутно схватив за руку кого-то, бежавшего рядом, и увлекая его за собой в укрытие, подальше от снаряда, разорвавшегося там, где мы только что стояли.