Немцы открыли-таки огонь прямой наводкой и били беспрерывно, как будто торопились наверстать упущенное. Моим соседом, вернее соседкой, оказалась молодая девушка; по голосу я тотчас узнал в ней ту, что на собрании в подвале накануне восстания несколько раз высказывалась откуда-то из темного угла. Она лишь невнятно пробормотала что-то; может, просто всхлипнула. Ее лицо с широко открытыми, помутневшими от ужаса глазами оказалось совсем рядом с моим. Теперь и я задним числом испытал нечто вроде приступа страха; мне вдруг показалось, что она слишком далека от меня, далека, как жизнь, которая в любую минуту может ускользнуть, исчезнуть. Впереди, в двух метрах от меня, я увидел Млотека с автоматом, укрывшегося за каким-то располосованным матрацем.
Он лежал, распластавшись на земле за иллюзорным укрытием, и я видел, как его затылок и плечи при каждой выпущенной им очереди содрогались, словно от рыданий, видел, как гильзы проскальзывали над его руками и отскакивали на матрац.
Снаряды зениток уже проделали огромные пробоины в фасаде здания, от которого мы оказались теперь отрезанными, потому что целые глыбы бетона рухнули на улицу в мешанину из камней и человеческих тел; наши пулеметы умолкли, но потом один из них вновь застрочил откуда-то из верхнего этажа. Я взглянул на девушку; она уже оправилась от испуга и улыбнулась в ответ.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Франка, — сказала она.
Она была моложе, чем я определил по ее голосу, во всяком случае намного моложе меня, чувствовавшего себя чуть ли не стариком в те минуты полного изнеможения. Вероятно, я тогда уже начал мысленно строить разные фразы с ее именем, причем мне почему-то казалось, что я не должен употреблять это имя с глаголом в прошедшем времени. Во фразах, которые я тут же начал придумывать, словно рассказывая самому себе какую-то историю, речь обязательно шла о будущем. Все фразы начинались примерно так: «Франка будет…» или: «Мы с Франкой будем…» Словно прочитав мои мысли, Млотек опустил автомат и крикнул мне через плечо: «Ничего не выйдет!»
Мы двинулись назад через развалины. Через десять минут мы столкнулись со штурмовой группой немцев и вступили с ней в перестрелку, но боеприпасы кончились, и Млотек вывел нас из-под огня с такой быстротой и уверенностью, словно все это было лишь игрой, после которой участники расходятся — каждый в свою сторону. Кругом бушевало пламя, как в адской печи. Шипенье огнеметов то и дело раздавалось где-то совсем под боком, из-за стен домов доносились вопли, казалось, это вопиют сами камни.
В развалинах дома, рухнувшего еще во время бомбежек тридцать девятого года, Млотек толкнул какую-то бетонную плиту, легко подавшуюся в сторону: под ней был проложен отрезок железного рельса. Мы оказались у входа в один из больших бункеров, о которых ходило столько слухов.
Под низким потолком горела одна-единственная лампочка. Воздух был такой спертый, что казалось, будто ты дышишь через плотную повязку, которую так и хочется сбросить. Млотек с ходу принялся излагать мне свой план. Он сводился к тому, чтобы попробовать к вечеру добраться до площади Мурановского, где находились наши основные силы и где мы, может быть, разживемся патронами. Я с трудом слушал его. Мы опустились на ящики у стены, здесь все сидели на ящиках. К нам сразу подошли дети с голодными глазами на исхудалых, покрытых испариной лицах и стали с любопытством разглядывать наше оружие. Вдоль стен в трагически неподвижных позах застыли смутные фигуры здешних обитателей. Некоторые из них вскакивали и как одержимые безостановочно кружили по комнате, то и дело меняя направление.