Я первым услышал голоса, доносившиеся из развалин одного дома. Вся наша группа замерла, пригвожденная к земле молитвенным пением, глухо зазвучавшим где-то в недрах каменного остова.
Если днем сквозь треск выстрелов и грохот рушащихся зданий в гетто еще можно было кое-где услышать человеческие голоса, то ночью оно превращалось в безлюдную пустыню.
Мы подкрались к дому, судя по запаху остывшей золы, видимо, сильно разрушенному. В коридор, усеянный каменными обломками и битым стеклом, падал мерцающий свет из дверного проема одной из комнат. Оттуда донесся мужской голос: «Добро пожаловать!»
Все это нам не приснилось: мы вошли в комнату и увидели стол, покрытый белой скатертью, и людей — мужчин и женщин, — сидящих за этим столом. В канделябрах горели свечи, шесть бокалов — по числу сидящих — были наполнены вином. Все мы, конечно, только в эту минуту впервые подумали о том, что гибель гетто совпала с христианской и еврейской пасхой. Незнакомые старики потеснились ради нас за столом не то чтобы неприветливо, но как-то равнодушно: в их глазах, в каждой морщине на их лицах ясно читалось желание думать сейчас только об исходе евреев из Египта и об их спасении от смертельной опасности.
Тот, кто пригласил нас войти, собрался продолжить чтение из Агады{69}. Но вновь с озабоченным видом отложил растрепанную книгу и оделил каждого из нас кусочком мацы, лежавшей перед ним на блюде. Потом оглядел стол, как бы для того, чтобы еще раз убедиться, что все необходимое на месте: плоский пресный хлеб, вино — скудная пища времен великого изгнания. Потом сдвинул черную ермолку немного на затылок и принялся читать — нараспев, как полагалось по обычаю. Лица всех сидевших за столом только казались мертвыми масками, на самом деле они жили, но в другом, незримом мире, в мире доступной им одним радости, эти люди будто решили отныне быть только собственной историей, и ничем больше.
Каждый из нас положил оружие рядом с собой, словно оно было как-то связано с тем, что стояло на столе, и с тем, что читал нараспев старик: с плетьми надсмотрщиков у пирамид, с карами господними, с исходом через пустыню и Красное море, с мольбою голодных о манне небесной.
Мне подумалось, что лицо читающего старца некогда было гораздо массивнее; у подбородка и висков его как будто сжали стальными клещами, оно точно съежилось под гнетом бедствий, веками преследующих его народ. Я обвел глазами присутствующих, ища самого молодого, которому полагается задавать традиционные вопросы чтецу.
Старец произнес каноническую фразу: «В этом году еще рабы, в следующем — дети свободы. В этом году здесь, в следующем — в Ершалаиме».
При этих словах я взглянул на Млотека, как бы ожидая, что теперь пришел его черед высказаться. Он сидел, наклонив голову, и пристально смотрел исподлобья; у него был вид человека, который старается понять нечто новое для него, но смутно знакомое по полустершимся воспоминаниям, найти ему место в системе хорошо известных и много раз обдуманных фактов. Но Млотек только молча поднялся со своего места, а за ним и все мы. Не зная толком, что надо делать в подобной ситуации, мы просто вышли из комнаты, слегка поклонившись чтецу, не обратившему на нас ни малейшего внимания. Все это осталось позади как мираж — бородатые старцы, с закрытыми глазами раскачивающиеся в такт чтению, и старухи с бескровными, плотно сжатыми губами и короткими седыми прядями, выбивающимися из-под темных париков.
В истерзанных снарядами домах на площади Мурановского не было видно никаких признаков жизни. Лежа рядом с Млотеком на втором этаже одного из полуразрушенных зданий, я сказал самому себе: теперь, наверно, будет слышно, как бешено колотятся вконец загнанные сердца, как нескончаемо роятся обрывки мыслей в воспаленном мозгу измученных и потерявших сон людей.
Но тут Млотек вдруг тихо рассмеялся.
— Я бы выразился иначе, — сказал он. — Вчера в Ершалаиме, сегодня — в Варшавском гетто. А завтра…
— Завтра мы все отправимся в никуда, — возразил я.
— Что ж, может, и так, — ответил Млотек. — Я ведь несколько лет назад и впрямь отправился в Палестину — без документов, нелегально. Сейчас я даже не мог бы объяснить; почему я не выправил нужных бумаг, почему меня вообще туда потянуло. Что до бумаг, так ведь я никакому ремеслу обучен не был, часто переезжал с места на место, жил на случайные заработки. А потом, мне не терпелось своими глазами убедиться, что наш брат нигде не пропадет. Я ведь и про себя называл эту страну не Землей Израильской, а Палестиной.
— Тебе было просто любопытно посмотреть, чем они там занимаются, — вставил я.