Я наклонился над этой тишиной, как будто заглядывал из темноты улицы в низенькое окошко, за которым люди сидят при свете лампы. И отчетливо увидел их милые сонные лица, их неподвижные фигуры с шитьем на коленях или книгой в руках — как на гравюрах Людвига Рихтера{72}. «Нет, нет, нет, не хочу!» — вновь беззвучно завопило во мне. Я видел, как надвигалось то, что теперь стало явью, я с самого начала ожидал этого, в моих ушах это звучало раньше, чем кто-то где-то начал наигрывать свои пассажи — все время одни и те же такты из экспромта для рояля Шуберта.
— Это Германия, Франка, — сказал я.
Звуки рояля почти потонули в волнах музыки, которые принес с собой ветер и в которых слышались и резкие, чистые, серебряные трубы Баха, и мрачные контрабасы Бетховена, и средняя часть четвертого концерта для скрипки Моцарта — мощный поток звуков, захлестывавший все, что встречалось на его пути. «Нет, не хочу», — опять подумал я. Я попятился и с надеждой поднял глаза на окна второго этажа, словно ожидая, что оттуда придет спасение.
Но только одно окно распахнулось. В луче желтого свете, падавшего из-за ее спины в темноту, появилась девушка с распущенными на ночь волосами. Она склонилась над цветочными ящиками, я видел лишь мелькание ее рук. А потом услышал, как она тихо и задумчиво напевает:
Я испугался. Слышно было, как песок скрипнул у меня под ногами, когда я рванулся прочь. «Я умираю. — слышал я голос девушки за спиной, — я умираю, умираю».
Вокруг пылала улица, и у меня ничего не было, кроме пистолета и неоконченного письма, а Франка сжимала в руке последнюю бутылку с зажигательной смесью. Мы стояли, прижавшись к какому-то столбу. Я смотрел на ее светлые волосы, кое-где подпаленные пожаром и припудренные известковой пылью. Все же хорошо, что мы вместе. Теперь мы смотрели лишь вперед, в будущее, — с таким же напряженным интересом, с каким рабочий, только что закончивший какую-нибудь деталь, рассматривает ее, видя в ней часть сложного и совершенного целого.
— Ты только представь себе, — сказала Франка как-то тускло, без всякого выражения, — что нас не станет, а жизнь пойдет своим чередом.
Да, конечно, подумал я, и в этой жизни будут ресторанчики с гирляндами бумажных цветов, флажками и подставками для пивных кружек, субботними вечерами там будет веселиться молодежь. Вот оркестр заиграл вальс — тот самый вальс из «Кавалера роз», под который мы с Франкой могли бы танцевать на площади Бастилии. Заметил я в зале и два свободных стула — они пустовали еще до того, как пары поднялись, чтобы, взявшись за руки, выйти на площадку для танцев. Я понял, что Франке очень страшно.
— Повсюду! — воскликнула она, и слезы хлынули из ее глаз. — Повсюду будет нас не хватать!
«И эти свободные стулья, — мысленно добавил я, — ведь они оставлены для нас! Без нас всегда будет пустовато, потому что танцующие всегда будут оставлять место для тех, кто не пришел… Но нет», — подумал я и сразу почувствовал, что на душе стало немного легче: среди танцующих я заметил одну девушку — она совсем не была похожа на Франку, но глаза были те же: эти темные глаза, мелькавшие в вальсе, как две мохнатые пчелки. И я стал жадно всматриваться в лица остальных, как будто мне до зарезу нужны были все новые и новые доказательства. За угловым столиком сидела компания молодых людей, не участвовавшая в танцах; один из них что-то рассказывал своим друзьям — слов было не разобрать, — и все заразительно смеялись. Характерный жест, которым рассказчик подчеркивал какую-то мысль, сразу показался мне знакомым: я сто раз видел его у Млотека.
— Я боюсь только одного, — сказала Франка. — Не забудут ли о нас?
Ничего не было удивительного в том, что я теперь ответил ей так, как будто сам и был Млотеком.
— Не бойся, — сказал я, — о нас никогда не забудут.
И я опять представил себе ту компанию за столиком. «Так и должно быть, — сказал я себе, — пусть они поговорят о нашей смерти как-нибудь потом, в тихий вечерний час; ничего, что они сейчас смеются, иначе и быть не может». Я поцеловал Франку; по лицу ее было видно, что ей уже больше не жаль будущей непрожитой жизни.
Мы так и стояли посреди улицы, когда из-за стены огня прямо на нас вышел немецкий патруль. Сразу грянули выстрелы. Я рванулся было вперед, им навстречу, но пуля рикошетом попала мне в щиколотку, и я рухнул на колено.