— Франка, стой! — крикнул я. Но она не слышала; стремительная, как ребенок в азарте игры, она бросилась вперед, на бегу замахиваясь бутылкой.
— Стой! — крикнул я еще раз.
Она еще не успела добежать до немцев — Франка и патруль двигались навстречу друг другу, как передовые отряды двух вражеских армий на полотне, изображающем античную битву, — когда горящий фасад дома вдруг с гулким грохотом рухнул на улицу, изрыгая языки пламени и тучи черного дыма; Франка исчезла из виду.
— Стой! — в отчаянии крикнул я в третий раз. Я знал, что она меня уже не услышит.
Стоя на одном колене, я чувствовал только жгучие уколы искр, летевших мне прямо в лицо. Как жаждал я найти такое волшебное слово, чтобы разверзлось море пламени, полыхающее вокруг, и за ним открылась бы иная земля и иная жизнь — без опасностей и вечного страха, в которой Франка обрела бы и дом, и покой…
Не знаю, сколько времени я просидел так. Мои часы остановились. Но солнце уже высоко стояло в небе и все более нещадно раскаляло каменную пустыню. Я поднял свой плащ, заменивший мне ночью постель, и огляделся. Вокруг все было такое же, как накануне вечером, когда я отправился в путь по застывшему в каменной неподвижности мертвому гетто. Где-то вдали живой город буйствовал как одержимый. Я потрогал пальцами мятый пакет в своем кармане.
По-прежнему меня совершенно не волновал вопрос, только ли из письма узнал я все то, что теперь знаю. Но, как в кадре внезапно остановившейся киноленты, я ясно видел и автора письма — вот он припал на колено раненой ноги, — и Франку, исчезающую за завесой из камня и пламени.
Карабкаясь по кучам щебня, я спрашивал себя, тянет ли меня вернуться в город. «Не так-то легко, — сказал я себе, — освоиться в чужой для тебя стране». И в то же время мне остро захотелось тут же, не медля ни минуты, сняться с места и тронуться в путь на поиски тех, кто закрыл за собой огненные врата.
Перевод Е. Михелевич.
Комендантша
Семнадцатого июня 1953 года около двенадцати часов дня в камеру Заальштедтской тюрьмы, где сидела некая Гедвиг Вебер, вошли двое мужчин; узнав от арестантки, что она приговорена к пятнадцати годам за преступление против человечества, они сказали:
— Вот таких-то мы сейчас и разыскиваем, — и объявили ей, что она свободна.
Накануне поздно вечером проститутка и детоубийца Ральман, сидевшая этажом выше, условным стуком подозвала ее к окну. Вебер встала на цыпочки и услышала шепот: в городе забастовка. Ей хотелось разузнать подробности, но Ральман уже отбежала от решетки. На следующий день на рассвете, еще до начала работ, Вебер впервые уловила отдаленные крики и пение. Она подумала лениво и вяло: «Снова у них праздник». Порылась в памяти, но так и не вспомнила какой. «Впрочем, они без конца что-нибудь да празднуют». Сейчас, стоя перед этими мужчинами, она сообразила, что работы сегодня начались раньше обычного. Часа через два после начала работ она снова услышала голоса, они раздавались намного ближе, чем на рассвете, громче, отчетливей, но слов разобрать было нельзя. Несколько лет назад Вебер отсидела в тюрьме четыре месяца за воровство. Теперь в самодельном календаре — каждому дню соответствовала царапина на стене — она начала отмечать восьмой месяц своего заключения. За это время она успела привыкнуть к тюремным шумам и не обращала на них внимания. Флигель, в котором содержались женщины, стоял далеко от улицы. Вебер подчас не понимала, что происходит за тюремными стенами; собственно, это было не так уж и важно; звуки с воли были лишь толчком для возникновения мыслей, а стоило им только появиться, как поток воспоминаний, словно мчащийся поезд, уносил ее в прошлое. Жадно погружалась она в свои мечты, хоть и понимала их бесплодность и бессмысленность. Вот и сегодня утром, собственно, ничего не изменилось, даже когда Ральман снова подозвала ее к окну — она, мол, видит дым. Вебер не видела никакого дыма. А если он и был — что ж, это попросту знойный южный ветер гонит в их сторону дым из труб машиностроительного завода. Зато в ней самой будто поднималась дымовая завеса, какой-то туман обволакивал все ее существо; она слышала торопливые шаги в коридоре, глухие удары и рев толпы на улице. Потом раздался крик, равнодушно отмеченный Вебер; это был нечеловеческий вопль, даже не верилось, что он исходит из человеческой груди.
Тюрьма все еще молчала. Но вдруг во всех камерах громко и возбужденно заговорили, пронзительно засмеялись; шум приближался, уже слышны были шаги и скрип отворяемых дверей. Вот завизжал замок, и в камеру Вебер вошли те двое. Тот, кто спросил ее о причине ареста, был молодым, красивым, высоким парнем; у другого, постарше, был примечателен только взгляд, лишь раз на какое-то мгновение остановившийся на Вебер, когда она объясняла причину своего ареста. Он едва скользнул по ее лицу, но, уж конечно, на человека с таким взглядом можно было положиться. Мужчины стояли в дверях, на обоих были береты и темные очки, а за спинами их опрометью пробегали заключенные. Вебер увидела среди них Ингу Грютцнер с верхнего этажа, та весело кивнула ей через головы мужчин и исчезла. Сердце Вебер то замирало от безумной надежды, то отказывалось довериться ей. Туман, наполнивший ее, распирал грудь: хотелось орать, бесноваться, крушить, что попало под руку. Мужчины сообщили ей, что в Берлине и по всей стране грандиозные события: правительство свергнуто, коммунисты бежали, янки вот-вот перейдут демаркационную линию.