— Не больше того, — отвечал Карганов, — что вы в свое время сделали для нас. Мы, больные, всегда получали что-то от здоровых. Дайте знать моей жене, если попадете в Москву. Она с начала войны работает там в одном институте. Запишите себе ее адрес.
Петров быстро записал адрес в потрепанную книжечку, которую сумел уберечь от всех обысков, и опять повернулся к лейтенанту.
— Знаете, товарищ Карганов, — с трудом произнес он, не отрывая взгляда от острых, покрытых синеватыми тенями ключиц Карганова, что виднелись из расстегнутого ворота рубашки, — я всегда удивлялся, что вы не член партии.
— Я и сам удивлялся, — слегка улыбнувшись, отвечал Карганов. — Так вышло. Я, что называется, беспартийный коммунист. — Расширенными глазами он заглянул в глаза Петрова. — Я все собирался подать заявление. Теперь бы я уже не стал это откладывать.
— Не беспокойтесь, Василий Николаевич, — сказал Петров, — не знаю, конечно, выйдет ли что-нибудь из этого, но почему бы, собственно, и нет? Я подам за вас заявление, если выберусь, обязательно подам.
— Может быть, и в самом деле выйдет задним числом, — прошептал Карганов.
Петров положил руку ему на плечо.
— Позвольте мне обнять вас.
— Я бы сам вас об этом попросил. Но это было бы нехорошо с моей стороны. У меня вот уже три дня дизентерия.
Петров вдруг перестал его видеть, текучий горький туман застлал ему глаза. Майор так крепко обнял уже почти невесомое тело, что на мгновение ему почудилось, будто он уплывает куда-то, держа в объятиях Карганова.
Сразу же после часа ночи около двухсот человек, готовившихся к побегу, выстроились у дверей барака. В нетопленом помещении стоял лютый холод. Те больные, что еще в состоянии были сползти со своих нар, босиком потащились за товарищами. Они собрали все деревянные башмаки и сложили их в кучу у самого выхода.
— Все готово? — спросил Петров вполголоса. В тишине было слышно, как часовой на вышке насвистывает какую-то модную песенку. — Всего вам хорошего, товарищи, — сказал Петров в темноту. Он распахнул дверь, и в неверном свете зимней ночи обрисовалась его высокая тощая фигура, на которой болталась изодранная шинель.
Часовой услыхал шаги множества людей, и, прежде чем он успел прийти в себя от удивления, ему в лицо и в грудь полетели деревянные башмаки. Прожектор, который он хотел включить, вышел из строя. Сквозь кровь, заливавшую ему глаза, он различил силуэты людей; карабкаясь на плечи один к другому, они устроили у стены так называемую пирамиду и набрасывали на колючую проволоку одеяла. Он схватился за свой шмайсер и, уворачиваясь от летевших в него деревянных снарядов, стрелял по людям у стены, по теням, бежавшим через поле, по стенам барака. Из темноты до него доносилось многоголосое хрипение. Вскоре стрельбу открыли и другие вышки.
Петров многим помог перелезть через стену. Две пули задели его руку, одна угодила в предплечье. Убитые навалом лежали у стены. Из барака слышались стоны раненых, израсходовавших все свои деревянные боеприпасы. В промчавшемся мимо человеке Петров узнал комсомольца Юрия Галина, чьи белокурые волосы всегда с необыкновенной быстротой отрастали после стрижки. И тут же он увидел его застывшим в какой-то балетной позе — все суставы вывернуты, левая нога высоко вздернута, к самому затылку. От его ладоней и щеки, крепко вжатых в колючую проволоку, поднимался дымок.
На плацу, где в морозном воздухе висел пар от сотен ртов, люди из барака № 8 неслышно переговаривались между собой, не двигая при этом даже губами. Петцольд, однако, расслышал предположения о численности беглецов. Пятьсот как минимум, услыхал он, глупости, не меньше тысячи, не позволяйте себя дурачить, большинство уцелело, да, русские молодцы, тут ничего не скажешь. Теперь уж было очевидно, что речь шла о бараке № 20.
Люди выстраивались в положенном порядке, у каждого в руках был жестяной котелок. Петцольд, хотя в висках у него стучало от напряжения, не сводил глаз с больших ворот, через которые, барак за бараком, заключенные направлялись в карьер. Ему представилась вся местность, холмами и уступами спускавшаяся от дальних гор к Дунаю, словно увиденная глазами Птолемея — вращающийся круг с Райнхаузеном в центре, а на северо-восток и на юго-восток от этого центра разбегались безвестные, безымянные тени. Надзиратели ринулись по своим местам. Команды заключенных под номерами, соответствующими номерам бараков, были уже на марше.
— Снять шапки!