Минут пятнадцать все работали, не глядя друг на друга. И опять внимание Петцольда привлек Мюллер. Со странно искаженным лицом он смотрел вверх. Русский очень быстро спускался по лестнице, прижав руки к телу так, словно его мучил холод. Хотя туловище он наклонил вперед — и это, пожалуй, было самое невероятное, — он не падал. Лицо у него было цвета позеленевшей бронзы. Сверху, явно нервничая, смотрел часовой, стрелять по лестнице ему было запрещено. Неожиданно пошел дождь, холодный, мелкий.
Петцольд чувствовал, что промок до костей. Руки, сжимавшие лопату, посинели от холода. Русский добрался до дна карьера и пошел дальше как во сне, с трудом отрывая ноги от земли, по направлению к маленькой походной кузне и медленно опустился перед ней на колени, словно все это время только и делал, что искал печурку, в которой над углями изредка поднимались язычки пламени.
Петцольд подбежал к нему вместе с другими. Русский лег навзничь, устремив глаза к небу, его сотрясал озноб. Петцольд видел, что он не хочет умирать. Его изодранная шинель соскользнула, обнажив синеватые, едва кровоточащие ранки. Офицер подошел и занес над ним ногу, как будто хотел дать русскому пинка. Потом что-то пробурчал и, уперев руку в бок, стал ходить вокруг собравшихся. Петцольд даже не взглянул на него. Он вдруг ясно понял, что русский бежал от смерти не потому, что страшился ее, а потому, что ему необходимо было что-то довершить. Он не хотел умирать, ибо все еще думал о тех, которым удалось убежать, и о тех, которые ждут его слов. В воображении Петцольда вставали картины, иной раз являвшиеся ему в предутренние часы. Он вдруг представил себе знакомую по репродукциям Красную площадь, на ум пришли старые газетные заметки, перед глазами возникла березовая рощица возле разъезженной луговой дороги. Вот почему, сказал он себе, они перелезали через стену, вот почему их запирали в двадцатом бараке. В ушах у него, вместе с непрерывным воем ветра, в поисках выхода бившегося о стены карьера, зазвучали громкие голоса. Он сам мог бы быть на Красной площади, идти стиснутым в гигантской толпе, среди моря человеческих голов, расцвеченного алыми полотнищами и букетами цветов. Взоры всех на этой площади устремлены на невысокую со срезанной верхушкой пирамиду, где стоят несколько человек, приветственно поднявших руку.
— Карганов, — произнес вдруг русский, хотя Петцольду все время казалось, что он без сознания. Петцольд быстро склонился над раненым. Он не понял, что сказал русский, ему и в голову не пришло, что тот всего лишь назвал фамилию. — Карганов, — повторил человек в изодранной шинели. Его лицо таяло на глазах.
— Что ты хочешь, товарищ? — шепотом спросил Петцольд. — Повтори еще раз. — Он оглянулся на офицера. Тот неподвижно глядел вверх. — Повтори еще раз, товарищ, — прошептал Петцольд и понял, что человек в изодранной шинели мертв.
Дождь набирал силу. Петцольд не знал, что ему делать, хотя уже снова толкал перед собою тачку. И тут же подумал, что сейчас самое время начать курс лекций. Один из французов, недавно доставленных в лагерь, пронес с собою книжку по истории партии, набранную петитом. Петцольд мысленно подсчитал будущих слушателей. Надо будет привлечь и Мюллера. Смерть незнакомца Петцольд ощущал как тяжкую ношу, которую, однако, необходимо взвалить на себя, если хочешь выбраться из непроходимой лесной чащи. Ноша эта означает пищу, а тем самым и жизнь.
Перевод Е. Вильмонт.
Во мраке
Впервые я встретился с Германом Р. летом 1933 года. Человек, познакомивший нас, тотчас же ушел. Было еще совсем светло, в открытое окно дул ветерок. Мы оба, взяв по кружке пива, уселись за столик под радиоприемником с его нескончаемой маршевой музыкой. В маленькой пивнушке в этот предвечерний час других посетителей не было. Хозяин за своей стойкой неторопливо перемывал кружки. Его отделяла от нашего разговора грохочущая стена маршей. Неведомые люди откуда-то прислали ко мне, в подпольную группу, которой я руководил, нового инструктора Германа Р.