Вскоре после окончания войны, когда я возвратился на родину, в разбомбленный Берлин, я зашел на выставку документов и фотографий немецкого Сопротивления. И вдруг на стене увидел лицо Германа Р., оно одновременно вынырнуло из тумана увеличенной фотографии и из тумана моей памяти. В краткой подписи под фотографическим портретом значилось, что Герман Р. в 1940 году был расстрелян в одном из каменных карьеров Бухенвальда. Уже тогда я понял, что непременно напишу о нем, чтобы не дать вовсе исчезнуть его улыбке на полустершейся фотографии. Многие ли еще из тех, кто знал его, были живы, многие ли помнили о нем… Я знал его, хотя и не долго, и был обязан рассказать об этом. Во что выльется мой замысел, было поначалу неясно. Спешить, собственно, не приходилось, но в глубине души этот замысел жил, время от времени превращаясь в воспоминание. Пытаясь разузнать о судьбах друзей, я расспрашивал и о Германе, правда, без особого успеха. То, что я услышал от спасшихся из лагеря смерти — помнили его трое или четверо, — было весьма туманно.
Заторопился я уже через год-другой, задумав написать книжку о людях моего поколения, боровшихся против Гитлера и павших в этой борьбе. Я тогда раздобыл себе Плутарха и впервые после школы перечитывал Ливия и Светония. Мне мерещилось какое-то подражание прозе этих историков. Величие темы вынудило их отказаться от ложного пафоса и неподобающего многословия. Я составил список имен, среди которых было и имя Германа.
Мне хотелось узнать, жив ли кто-нибудь из его близких. Я выяснил, что его мать скончалась еще во время войны в Берлине; сестра, та, о которой он иногда отзывался так хвалебно и заманчиво, жила за границей; два года назад она, как жена английского офицера, переехала из Берлина в Лондон. Теперь она была миссис Янг, мне удалось заполучить ее адрес.
Я изложил свою просьбу в довольно пространном письме. Образу Германа, писал я, мне необходимо сообщить конкретные черты; хотелось бы узнать подробнее о его детстве и юности, о его жизни до нашей с ним встречи, и потому я прошу позволения ознакомиться с письмами и документами, если таковые сохранились. Я надеюсь, что мое имя понаслышке знакомо ей, так как брат ее дружески ко мне относился, и это отношение оправдывает мою надежду на то, что она поддержит задуманный мною план, писал я под конец.
Ответа мне долго ждать не пришлось. Мое имя, писала она, время от времени встречалось ей, и она хорошо помнит, с какой теплотой ее брат отзывался обо мне, но расстаться со столь дорогими ее сердцу семейными реликвиями было бы для нее нежелательно, а изготовление копий — дело нелегкое, короче говоря, лучше всего мне было бы приехать в Лондон, тем более что для нее в ближайшее время поездка в Берлин неосуществима. В письме явно звучали нотки сомнения. Да, мне придется нелегко, подумал я.
Вышло так, что месяца через три я по целому ряду причин должен был выехать в Лондон. Я заблаговременно сообщил миссис Янг о своем приезде. Я не был в Лондоне с довоенных лет, многое связывало меня с этим городом, и я неплохо знал его, хотя в общем-то он оставался мне чужим. Нечто вроде тетки, живущей в отдаленном городе, которую ты в детстве как-то боязливо и робко любил.
С вокзала я поехал в маленькую гостиницу в Кенсингтоне. И сразу поспешил разделаться с тем, что, собственно, было главной причиной моей поездки. На следующее утро я позвонил миссис Янг.
— Да, это я, — ответил мне голос в трубке. — Что вам угодно?
Озадаченный, я промолчал, между тем голос продолжал:
— Простите меня, я, конечно же, знаю, кто вы и зачем вы звоните. Я часто думала о вашем письме.
— Может быть, мы могли бы… — начал я, но голос в трубке меня прервал:
— Герман часто рассказывал мне о вас, — медленно проговорила миссис Янг. — Вернее, не так уж часто, я ведь вообще редко его видела, мать и я, мы встречались с ним только от случая к случаю и даже не знали, чем он занимается. Вашего имени он никогда не называл, но говорил об одном своем друге, и, когда пришло ваше письмо, я поняла, что вы и есть тот самый друг.
— Да, — подтвердил я, — я и есть тот самый друг.
Она говорила то торопливо, то вдруг запинаясь. Через минуту-другую я заметил, что стараюсь затаить дыхание, чтобы повнимательнее вслушаться в этот голос, чтобы различить в нем тот, другой, более низкий и уверенный, тот голос, что однажды сказал мне: «По правде говоря, вы бы отлично подошли друг другу…»
— Мне бы очень хотелось, — сказал я, — поговорить с вами о Германе.
— Ах, господи, — отвечала она, — как давно все это было. Герман, господи боже ты мой! Старший брат… Не слишком-то он о нас заботился. Ему больше нравилось переделывать мир. А затем произошло несчастье, которое, собственно, надо было предвидеть.