— Что, пойдем в кино? — спросил он.
Маша непонимающе поглядела на него:
— В кино?
— Да ну на фильм, рекламу мы с тобой еще смотрели, девятнадцать сорок.
— А! — вяло произнесла она, вспоминая. — Ну да… А что, мы успеваем?
Троллейбус ткнулся передним колесом в бетонный бордюр дороги, его несколько раз тряхнуло, и он замер.
— Ну, если выходить, то выходить, Маш, — торопливо проговорил Евлампьев.
— Давай, — вздохнув, стала она подниматься с места.
Евлампьев вскочил, побежал по проходу к передней двери, встал в ней, знаками показывая водителю, чтобы он подождал, не закрывал, идут еще там, Маша подошла, и он, в торопливости по-молодому соскочив вниз, подал ей руку.
Троллейбус, хрипло заурча мотором, тронулся и, глухо прошебарша шинами, унесся.
— Что, идем? — будто в троллейбусе они ничего не решили, спросила Маша.
Идти в кино Евлампьеву теперь не хотелось. Не то было настроение. Это как-то само собой, вне его воли, по инерции выскочило: «Что, пойдем в кино?» — глянул в окно, и вспомнилось. Но вроде бы глупо было не пойти, раз специально вышли для этого из троллейбуса раньше времени, и он сказал:
— Да ну что ж… пойдем. Что дома делать…
Они вошли в зал с третьим звонком и не успели дойти до своих мест, свет погас. Экран почему-то не загорался и не загорался, и пришлось добираться в полной темноте, на ощупь. Маше что-то все не везло: она запнулась о чью-то выставленную в проход ногу и едва не упала, заходя в ряд, больно ударилась бедром об угол спинки крайнего сиденья и, когда садились, защемила сиденьем юбку, потянула, и та, громко затрещав, разошлась где-то по шву.
— Ой боже ты мой!..— вырвалось у Маши, и в голосе ее Евлампьев услышал слезы.
Спустя мгновение экран засветился, по нему побежали, сменяя одна другую, заставочные картинки «Новостей дня», и в динамиках, привычно завывая, загремела бравурная тусклая музыка. Евлампьев посмотрел на Машу. Она сидела, не глядя на экран, доставала из сумки платок, подглазья у нее в отраженном от экрана свете мокро блестели.
— Ну, ты чего? — кладя ей на колено руку, утешающе проговорил он. — Ну, чего?.. Из-за юбки расстроилась?
— Ой, да нет! — махнула она рукой.— При чем здесь юбка?..
Вытерла платком слезы, сглотнула слюну, пожевав губами, и сказала обрывающимся голосом :
— Романа мне жалко… Просто ужасно жалко… Ведь он же несчастлив с ней!..
— Да почему же так вот обязательно, что несчастлив? — продолжая держать свою руку на ее колене, сказал Евлампьев.Помнишь, как он звонка ее ждал?
— У него был вид побитой собаки, — снова с судорожностью сглотнула она слюну. — Отчего? Оттого, что столкнулся с родителями. Конечно, несчастлив!..
И тогда, когда он ждал ее звонка, у него тоже был вид побитой собаки. Собаки, которую побили, н она теперь заискивающе ждет прощения. И что он, что он звонил несколько дней назад им, просил Машу позвать его, Евлампьева, а после, день спустя, сказал, что необходимость отпала… Что за необходимость? Да и отпала ли? О боже!..
Евлампьев невольно вздохнул.
— Ну, — сказал он, переждав мгновение, — мы, Маш, ничего уж тут не можем поделать. Остается только смириться, и все.
Спереди и с боков на них упрекающе оглядывались.
— Ой, господи, — качая головой и вновь вытирая глаза, сказала Маша.Недаром же вот я боялась, что пути не будет. Так. видишь, и есть.
Евлампьев не понял:
— А что такое? По-моему, все как надо. Столько граммов получили.
— Мумиеё-то — да. А радости никакой.
Она стала складывать платок, сложила и убрала в сумку, а Евлампьев снял руку с ее колена и сел лицом к экрану. По экрану над пролетом какого-то громадного цеха, тесно уставленного станками, плыло, покачиваясь на тросах, большое зубчатое колесо, что-то вроде поворотного экскаваторного круга. На мгновение в Евлампьеве всколыхнулось воспоминание об этих двух, только что минувших месяцах работы, о хождении к Хлопчатникову, статье Веревкина с Клибманом в «Известиях»… но он тут же заставил себя ни о чем этом не думать.
Маша повернула к нему голову и громко прошептала:
— Но в конце-то концов он и сам хорош… жалеть его! С работы на работу… из института вышибли…
— Ну, положим, к данной ситуации это все отношения не имеет…Евлампьеву неожиданно стало обидно за Ермолая. — Там одно, а тут…
— Да ну невозможно же! — взорвался наконец мужчина с переднего сиденья. — Будто вы одни здесь! Приспичило — идите на улицу проблемы свои обсуждать!