Но опоздавшая медсестра поставила кипятить шприцы на добрые полчаса позже начала работы поликлиники, да потом вышедшего на улицу глотнуть свежего воздуха Евлампьева не пустили в свою очередь, и вместо десяти они с Машей приехали на автовокзал, на котором договорились встретиться с Еленой и Виссарионом, к одиннадцати.
Ревущий мощными автобусными моторами, громыхающий громкоговорителем автовокзал был сплошным облаком разогретой солнцем пыли и бензинного чада, и едва только выбрались из такси и пошли через улицу к его бело-серому зданию, на зубах заскрипело.
Елена с Виссарионом стояли на условленном месте. Они стояли, повернувшись в разные стороны, и лицо у Елены было каменно-бешеное.
— Ну, наконец-то! — воскликнула она, увидев их. — Я все телефоны здесь обходила, вам звоня! Час целый здесь торчать, у меня голова так и раскалывается!
Виссарион, повернувшись к ним, сумел изобразить что-то вроде улыбки и поклонился.
— Добрый день, — пробормотал Евлампьев. Он чувствовал себя виноватым.Да уж вы извините… Нелепо так вышло… мне ведь в поликлинику нужно было, а там от себя не зависишь…
— Ну, хоть бы такси тогда, пап, взять следовало, ей-богу! — раздраженным, кипящим голосом сказала Елена. — Я бы оплатила! Час тут целый торчать — дороже.
— Так мы, Лен, и так на такси, почему ты думаешь, что не на такси? — с обидой проговорила Маша. — Ну, если так получилось, не по нашей вине, ну что же теперь?!
— На такси? — неверяще, с какою-то подозрительностью спросила Елена.
Евлампьеву, вслед за Машей, тоже сделалось обидно. Он знал, почему Елена не верит им про такси: не очень-то они в своей прошлой, с двумя детьми, прижимистой жизни привыкли к такси, даже когда и нужно бы было взять его, мысль об этом как-то не всегда приходила в голову, так что они действительно могли, забывшись, сесть на трамвай и трястись в нем долгие сорок минут, переживая, что опаздывают. Но зачем же о деньгах! Неужели же они взяли бы эти ее деньги?
— Ладно, — сказал он с сухостью. — Что же теперь делать. Опоздали так опоздали, чем тут поможешь… Во сколько автобус следующий, не знаете? — поглядел он по очереди на Елену с Виссарионом.
— В одиннадцать тридцать следующий, — сказал Виссарион. — Билеты вот только есть ли… Ждите меня, я в кассы, — прервал он сам себя и быстрым шагом пошел к зданию вокзала.
Они остались втроем. И сразу же эта первая недобрая минута встречи дала себя знать тяжелым, как камень, молчанием, — стояли смотрели кто куда, взглядывали друг на друга и тут же отводили глаза. А Елена, вышло, так и не поздоровалась.
— Да ну уж, в самом деле, что же теперь…— не вынеся этого молчания, расстроенно произнесла Маша. — Так уж ты прямо, Лена…
— Да нет, ничего, — ответила Елена, хотя и прежней еще отчужденностью, но без того раздражен: ного кипения и даже, пожалуй, с покаянностью в голосе, — Голова просто ужасно разболелась. И если еще билетов нет, неизвестно, сколько тут придется торчать…
Билеты были, минут через десять Виссарион подошел, держа в руках четыре водянисто-розовых прямоугольных обрезка бумажной ленты с отпечатанными на них необходимыми цифрами цены и времени отправления; они подождали еше минут десять, и динамик на здании вокзала прогрохотал номером их рейса, сообщив платформу посадки. Автобус подрулил, раскрыл дверцы, возле них началась обычная, привычная толкотня, но билетов было продано меньше, чем имелось мест, и, пометавшись, все расселись.
— Во, российский порядочек,обернулся к Евлампьеву с переднего сиденья с улыбкой Виссарион. — Приучены уже, что порядка никакого не может быть, — прямо в крови. И не хочешь вроде, а ноги сами в самую гущу толкучки несут.
— Несут, несут, точно, — благодарно улыбаясь ему в ответ за его шутливый тон, за его старание наладить поломанное, сказал Евлампьев. — Ум тебе одно говорит, а ноги — другое.
— Рефлекс! — вставила свое слово Маша и осталась очень довольна найденным ею определением.
— Ну, и ничего страшного, — оглянулась на них, с усмешкой встряхивая головой, и Елена. — Что в крови, то уже и естественно, а что естественно, то уже и норма.
Автобус тронулся, взревывая мотором, еще поговорили немного на ходу, глядя в окна на убегавшие назад дома, — о том о сем, обо всем и ни о чем, так просто; и вроде все происшедшее на вокзале как бы само собою этим разговором закрылось, перечеркнулось как бы, словно ничего и не происходило. Однако в каждом осталась какая-то неестественность, напряженность какая-то, и так было и у Ксюши — натянуто, сухо, деловито, будто приехали к ней лишь по долгу и скорей бы в обратный путь. В Евлампьеве росло ощущение, что все это добром не кончится, должно что-то случиться, — и так и вышло.