— Идут — сказал он, кивая на рощицу, и все поняли, о чем речь, и посмотрели в ту сторону.
— Ну что, давайте к автобусу поближе, — распорядился Канашев.— А то далековато отгребли что-то.
Все двинулись, и когда проходили мимо чужого катафалка, шофер, подчиняясь чьему-то знаку, раскрыл заднюю дверцу. Тотчас, сталкиваясь плечами, К ней подались несколько мужчин, красно мелькнул внутри и исчез, закрытый их спинами, гроб, кого хоронили — было непонятно, не определить по провожающим: никого особо заплаканного, никого одетого особо по-траурному, ни жены не выделить, ни мужа, ни матери, ни отца.
От отдельской группки, толпившейся у автобуса, откололся Вильников и пошел навстречу.
— Ну что, ребята? — сказал он, останавливаясь и останавливая их, глянув по очереди на Канашева с Евлампьевым. — Павел Борисыч вам сообщил?
— О чем? — недоуменно поглядел на него Хлопчатников. — О выдвижении. — А! — Хлопчатников вспоминающе кивнул.
— Спасибо, Петр Никодимович, напомнил. Министерство нас на госпремию выдвигать будет,— сказал он, обращаясь почему-то к одному Евлампьеву. — Установку нашу, кто работал над ней. Как раз список подаем сейчас. И ты, и ты, — поглядел он наконец на Канашева, — оба, естественно, включаестесь в него, и Вильников тоже — все, в общем.
Канашев, сузив глаза, так что лицо его стало совершенно львиным, протянул с довольством:
— Что ж… давно пора. Не сосисочную какую-нибудь линию все-таки сделали. А, Емельян? — обратился он к Евлампьеву.
— Да не сосисочную, конечно…— пробормотал Езлампьев. У него было чувство неловкости за этот разговор. Конечно, жизнь есть жизнь, и невозможно же целый день только и говорить о покойном… но пока еще на кладбище, пока не покинули его… лучше бы просто помолчать.
Хлопчатников, кажется, понял его.
— Я, Емельян, уезжаю сейчас, — сказал он, — совещание у директора. А сказать вам об этом я хотел.
Жена Матусевича с державшим ее под руку сыном вышла на дорогу. Опухше-лиловое, измятое лицо ее было желто измазано глиной. «Это она на могиле лежала», — догадался Евлампьев.
— Ну, вот так, — как бы подводя черту под своим сообщением, сказал Хлопчатников и, обойдя Вильникова, пошел к жене Матусевича.
Канашев постоял секунду в раздумье и пошел за ним следом.
Из-за глухого черного борта приехавшего катафалка дергано, толчками показался гроб. Его, видимо, только что вынули, он был по-дорожному закрыт крышкой, и мужчины, державшие его, натуженными от тяжести голосамн переговаривалнсь между собой, снимать крышку или нести с ней. Решили не снимать и, решив, выжали гроб на плечи, пошли по дороге, забирая вбок, к тропинке между могилами, но сзади что-то крикнули, и они остановились. Похоже было, что остановивший их не уверен, туда ли они двинулись. Молодая женщина с венком в руках быстрым, припрыгнвающим шагом зашла вперед них и встала перед гробом. Следом за исю, тоже с венком, прошел мужчина, но шел он медленно, словио бы с ленивостью, и встал не рядом с нею, не впереди, а сбоку, в нескольких буквально шагах от Евлампьева со Слуцкером и Вильниковым.
По стеклянно-плывущим глазам его было видно, что он уже «принял».
— Тоже хоронили? — спросил он сочувствующе.
Вопрос был совершенно неумсстный здесь, и никто из них троих ему не ответил.
— А мы вот товарища, — словно ему все-таки ответили и можно теперь поделиться своим, сказал мужчина. — Сорок один годок, в самом, считай, соку, а вот несем. И каб болезнь — ладно б, а то сам… В петлю залез.
Он замолчал, плывуще глядя на них и шумно дыша, теперь, после того, что он рассказал, было невозможно не ответить ему, хоть одним словом, хоть бессмыслицей какой-нибудь, и Евлампьев, словно именно к нему обращался мужчина прежде всего, пробормотал:
— Да… конечно…
— Слесарь какой был, — тут же отозвался на его участие мужчина, — золото — не руки! Вместе ж в бригаде, семь лет вместе, мне ль не знать? Утром в общаге встают на смену, дергают кабинку — закрыто, потом уже уборщица заподозрила, взломали, а он висит на трубе.
— Понятио,- проговорил Вильников с резкостью.
— Чего понятно, ничего не понятно, — сказал мужчина. — С бабой он пять лет как разошелся, комнату скоро обещали… чего тут понятно?!
— Пономарев! — озликнула ео женщина с венком.
Он оглянулся, женщина зовуще махнула ему рукой, и он, с прежнею медлительностью, пошел к ней.
— Вон и дочери идут, — сказал Вильников.