Она была молодая, лет, наверное, двадцати пяти, двадцати шести, и лицо ее еще сохраняло девическую свежесть и яркость, но в выражении его, в его чертах, как и в ее тоне, в ее движениях — во всем ее облике сквозила уже хозяйски-уверенная, грубая, пренебрежительная властность.
— Так а что же… вы, может быть, подскажете… что же делать теперь? — с трудом, спотыкаясь на каждом слове, спросила Маша.
— Не знаю! — глядя мимо нее, сказала приемщица, вставая. Она открыла рейчатую, лаково-светлую дверь в стене у себя за спиной и с размаху захлопнула ее.
С четверть минуты Евлампьев с Машей стояли молча. Он боялся сказать что-нибудь не то, он не знал, что сказать, целая толпа слов толклась в голове, и все это была какая-то невнятица, каша, сумбур — не выскажешь.
— Ну что, Леня…— убитым, рвущимся голосом начала наконец Маша, взглядывая на него, и не договорила, глаза ее вмиг переполнились слезами, и она отвернулась, и стала судорожно глотать, закусывая губу и промакивая подглазья ладонью.
— Да ну что… что, Маша, что…— забормотал он, поглаживая, похлопывая легонько ее по плечу, с тягостным, раздавливающим чувством беспомощности в груди. — Да что, Маша, в конце-то концов… на дому же ведь шьет же кто-то… надо найти… искать надо… ведь есть же… найдем…
— Да как их найдешь? — сказала Маша, доставая из внутреннего кармана пальто платок и вытирая им глаза. — У кого спрашивать? Они же, кто на дому, объявлений не вывешивают…
— Ну и не вывешивают! — бодряцким голосом, как о чем-то таком, чему не стоит придавать никакого значения, сказал Евлампьев. Он взял ее под руку и потянул. — Пошли. Главное, не без смысла сюда сходили. Узнали кое-что. Пошли.
Они были уже у двери, Евлампьев уже начал открывать ее, когда их окликнули:
— Это вы, что ли, с без штампа?
Евлампьев с Машей оглянулись.
Приемщица, подбирая юбку, усаживалась за стол, а в распахнутых рядом дверях, с оранжевым ремешком сантиметра на шее, стояла завнтая «барашком» женщина, подвязанная черным сатиновым фартуком, и весь ее вид явствовал, что окликнула их она.
— А что такое? — спросила Маша.
— А покажите-ка, — сказала женщина.
— А что такое? — снова спросила Маша — с настороженностью и надеждой.
— А, — догадался Евлампьев, — это же закройщица!
— Вы сюда шиться пришли или зачем? — вопросом на вопрос ответила Маше закройщица.
Маша вопросительно глянула на Евлампьева и, не дожидаясь от него никакого ответа, пошла обратно, в глубь ателье.
— Вот,— вынув из сумки, подала она шкурки.
— Ага, конечно. Без штампа, — глянув на изнанку, посмотрела закройщица на приемщицу.
Евлампьеву в этот миг стало совершенно ясно, что вовсе не так вызвала ее сюда приемщица, вовсе не из любопытства она вышла. Да и какое любопытство, что интересного в шкурках без штампа, что в них такого необыкновенного… Шкурки, да и все.
— А материал-то у вас есть? — спросила закройщица.
— Материал? — переспросила зачем-то Маша. — Так я у вас хотела. Вчера как раз проходила, зашла и вижу: то, что мне надо.
Она оживилась. в голосе ее появилась какая-то такая бойкость, и весь он так и сквозил всколыхнувшейся надеждой.
— Ага, выходит, и с материалом у вас тоже проблема! — протянула закройшица. — Как вам его ателье даст, если вы без квитанции?
— Почему без квитанции?
— Ну так, если я у вас буду брать, как я у вас с квитанцией возьму? — Голос у закройщицы враз вдруг помягчел. — Возьму, а тут с проверкой из управления: как так, с ворованиыми шкурками работаете? Нет, — голос у нее опять так же враз обрел прежнюю твердость, — с квитанцией я вас не возьму. Просто вон Таня пришла, так, говорит, и так, вот я и вышла. Так я думала, у вас хоть материал есть. А нет материала, так какие и разговоры могут быть…
Она протянула Маше шкурки обратно, и Маша, не беря их, проговорила моляще:
— Да, может быть, как-нибудь… А? В порядке уж исключения… Я и понятия не имела, как-то не думала никогда ни о каком штампе…
— Как-нибудь, а?..— влез, попросил и Евлампьев и услышал, как он это сказал: жалостливым каким-то, отвратительно елейным голосом.
— Ой, боже мой! — Закройщица вздохнула и закатила на миг глаза.Только, знаете, от слабого сердца, ей-богу, — сказала она затем. — Только от слабого сердца. Возьму в индивидуальном порядке. Но будет дороже, чем официально, вы понимаете.
— Да-да, ну конечно, понимаем,— поторопился забежать поперед Маши Евлампьев.