Спустя пять минут они были на улице и шли домой.
— Нет, ведь как у них отработано — просто поразишься! — говорила и говорила, по третьему, может, разу, Маша. — «Не знаю!» — хлопает — дверью… и закройщица тоже, вышла: «А где материал взять?!» И ничего, оказывается, возьмет как-то. Ой, не знаю, — вздыхала она с отчаянием, — может быть, надо было все-таки в другие еще ателье сходить…
— Да нет, ну что в другие?..— Евлампьев старался, чтобы голос его звучал как можно убедительнее.— Тоже там без штампа не взяли бы. Зачем им это, сама посуди. Нам, Маш, — смеялся он, прижимая ее руку к себе, и снег под ногами, как бы вторя его смеху, скрипел на каждый шаг с бодрящей, повизгивающей веселостью, — нам, Маш, повезло, радоваться надо. А ну, как бы мы на других наткнулись? Просто бы от ворот поворот — и бегай ищи этого частника, который бы взялся. Что ты! Повезло, удивительно просто повезло!
С минуту они шли молча, только скрипел, повизгивая под ногами, снег, потом Маша снова вздыхала, персдергивая плечами, как от озноба:
— Нет, ну не могу, не могу!.. Дорогущее какое выйдет пальто… прямо с ума сойти! Сто пятьдесят сейчас взяла, так это в расчет сколько же? Еще сто, не меньше!
— Ну, сто, ну, сто пятьдесят! — все со смешком говорил Евлампьев. — Так сейчас что не дорого? Все сейчас дорого.
— Кошмар, кошмар!..— вздыхала Маша. И взглядывала на Евлампьева. — А сколько на книжке осталось, знаешь? Не то что детям ничего не оставим — ладно уж, смирилась, — так и похоронить-то не хватит.
— А что дети…— Евлампьеву сделалось не по себе от ее слов. Они — как бы по некоему негласно свершившемуся сговору — избегали говорить о том неминуемом, что рано или поздно, и не в таком уж отдаленном будущем, должно было случиться с ними, а если уж приходилось говорить — то никогда напрямую, и вот Маша сказала впервые… — Что дети, — еще раз проговорил он, беря себя в руки.Если б мы им миллионы оставили… А двести рублей или ничего — невелика разница.
— Ну, так хотя бы уж, я говорю, на похороны. Чтобы уж как положено…
— Да ладно, ладно, — крепко прижал ее локоть к себе Евлампьев.— Распереживалась. Будто мы уже завтра… Поживем еще. Поживем — и накопим.
— Накопим…— повторила за ним Маша. — Именно что вот копить теперь.
И воскликнула неожиданно, видимо, лишь сейчас до нее дошел наконец смысл тех его слов: — А ведь в самом деле, если бы вдруг на других напали, а? Выходит что ж, действительно радоваться надо?
— Так а я тебе о чем?! — теперь Евлампьев не принуждал себя к смеху, и хотел бы удержаться — не удержался б.
— Ну да, — помолчав мгновение, сказала Маша с недоумением.
— Выходит, надо радоваться. — Она остановилась и посмотрела на Евлампьева.Тот случай, когда, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Так?
—Так.
— Ага… Ну что ж. — Она снова вздохнула, повернулась, и они снова пошли, и снег снова ясно и морозно, с веселым полвизгиванием заскрипел под ногами. — Буду тогда так и считать.
2
Морозы заворачивали все круче. По ночам красный спиртовой столбик в термометре между черными штрихами делений опускался до тридцати восьми, тридцати девяти, утром он начинал карабкаться вверх, одолевал одно деление, другое, третье, но выше тридцати ни разу не взлезал, и дни тоже стояли вымороженно-студеные, со звонко-сухим воздухом, с безоблачным, тонущим в льдисто-сизой дымке небом.
Рефлектор в будке уже не осиливал этой температуры, только тяжелил воздух, не нагревая его, и Евлампьев ходил теперь торговать в валенках, в ватнике под пальто, в поддетых под брюки двоих кальсонах.
Торговля шла бойко, выручка поднялась против прежнего в несколько раз — покупали новогодние открытки, кто по две, по три, а кто целыми пачками, и кассирша в сберкассе, принимая от Евлампьева наторгованные деньги, пошучивала, ставя на квитанции печать:
— Это, я понимаю, доход. В руки взять приятно. Чувствуешь, что не напрасно работаешь.
В понедельник, за неделю до Нового года, давали аванс. К авансу было приурочено предпраздничное собрание: отправляли всех, кто получил деньги, в комнату начальника отделения, в комнату кто-то натаскал уже стулья, и оставалось только усесться. Начальник отделения, начальница точнее, — пухлая, с высокой продавщицкой прической, с маслено-властными маленькими глазками дама — сделала доклад о годовой работе отделения, сообщила о достижениях, остановилась на недостатках, Евлампьев не вслушивался во все эти называемые цифры — ему было неинтересно. Кому-то, может быть, кто проработал в отделении достаточно долго, они что-то и говорили, ему они не говорили ничего.