— Не знаю, дает «За рулем» или нет, — сказал Евлампьев своему спутнику. Он понял теперь, почему ему показалось, что знает его: там, в киоске у поликлиники, и видел, — стояли, встретившись с Коростылевым, разговаривали, и Владимир Матвеевич высунулся из окошка: «Мужики! Пенсионеры, нет?.. Чего делом не занимаетесь?.. Самое милое пенсионное дело — в киоск, не пожалеете. Народному хозяйству польза, и вам не без нее!» — «Работницу» получал, — сказал Евлампьев, — «Октябрь», за тот еще месяц, «Авиацию и космонавтику», «Здоровье»…
— Вот-вот. «Здоровье», — прервал его Владимир Матвеевич. — «Здоровье», «За рулем», «Америка», «Иностранная литература»… вот оно, то, что надо. За них люди втрое платят. Главное, чтоб любителя на крючок взять. Не просто так: заглянул, спросил, ты ему дал, он тебе — свою цену и даже спасибо не сказал. Даже он у тебя лежит если: ой, трудно, дефицит, но уж попробую, попрошу, зайдите завтра, завтра — послезавтра. А послезавтра выложишь: «Вам, может, вообще оставлять?» — «Ой, обязательно, конечно, спасибо!» — «Из спасибо шубы не сошьешь, что мне за спасибо оставлять…» — и так далее в том же роде. Понятно?
Он глянул на Евлампьева — лицо его свежо закраснело на морозе, светлые, под стать стоящему дню, льдисто-голубые глаза живо поблескивали.
— Понятно,— кивнул Евлампьев.
Что еще и оставалось…
— Только так: зарываться не надо,сказал Владимир Матвеевич, продолжая.— «Иностранная», скажем, за два рубля идет. Спокойно идет, без натуги. Но и больше просить не следует. Копейки тут не в счет, только рубли играют. А три рубля — много. Перебор. За три «Америка» идет. Тоже: спокойно так, без натуги. И тоже: больше не надо. Опять перебор.
Они дошли до перекрестка, и спутник Евлампьева остановился.
— Мне направо. Тебе куда?
— Прямо пока,— сказал Евлампьев.
— Ну будь здоров тогда! — вытащил Владимир Матвеевич из кармана черного милицейского полушубка руку, вскинул вверх и так, с размаху, бросил вниз, на протянутую руку Евлампьева. — Кем до пенсии-то работал?
— Конструктором,— сказал Евлампьев.
— А, круглый интеллигент, значит, — сказал Владимир Матвеевич, отпуская его руку.
— А вы кем, простите? — поинтересовался Евлампьев.
— Э! — махнул рукой и утолкал ее обратно в теплый меховой карман Владимир Матвеевич. — Я знаешь, кем только не был. Ко мне бы писателя — роман с моей жизни писать. Я и во «Вторсырье» работал, и в цирке даже выступал. Униформист, знаешь, что такое? Это вот у выхода стоят. Вынести чего, унести, клоуну там подыграть, загородку от зверей сделать. Хреново платят. Перед пенсией в котельной кочегаром наворачивал. Чего ж думаешь! Это вам, интеллигенции, сто двадцать на блюдечке с каемочкой за так просто. А рабочему классу — ему за работу. К-ха!.. — закашлялся он. — Ох, нахлебался с тобой морозу… к-ха…
Не прощаясь больше, он повернулся и, втягивая голову в воротник, с засунутыми в карманы руками, пошел в свою сторону. Над шапкой у него подпрыгивали и растекались в воздухе белые облачка — он все кашлял.
Евлампьев совсем замерз и не пошел, а почти побежал, что есть сил размахивая руками.
Однако, а, — прыгали в голове мысли. Рабочий класс он! Три рубля «Америка»… пятьдесят копеек государству, два с полтиной себе. «Иностранная литература», «Здоровье»…
Ему сделалось как-то нервно-весело от этого разговора со своим спутником. После появления Молочасва один за другим потянулись Вильников, Лихорабов, Бугайков — тот, третий руководитель группы в комнате с Вильниковым и Молочасвым, — и заказывали они, смущаясь и косноязыча, именно то, что называл ему сейчас Владимир Матвеевич. Вильников попросил «Здоровье», Лихорабов — «Иностранную литературу», а «Америку» попросил Бугайков. Однако, а!..
Было уже поздно, почти два часа, через час с небольшим — снова в киоск.
Маша в этот день поехала с Еленой за город к Ксюше.
У Евлампьева получалось нынче два выходных подряд — тридцать первого, в воскресенье, и первого, — и они еще раньше решили с Машей, что поедут к Ксюше в один из этих дней, скорее всего прямо первого, чтобы тридцать первое было свободно для предпраздничных дел, но Елена упросила мать поехать с ней.
То, что Маша поедет с ней, означало, что первого она едва ли сможет стать ему спутницей: и без того тяжко в их возрасте тащиться по эдаким морозищам два с половиной часа в одну сторону да два с половиной в другую. А уж с таким маленьким перерывом… «Папа, ну ты понимаешь, когда говорят не просто «прошу», а «очень прошу, очень»? — не дослушав, нетерпеливо-раздраженно оборвала его Елена, когда он в ответ на Машин беспомощный взгляд взял у нее из рук трубку и начал было объяснять, почему Маше не стоит ехать с ней. — И ничего вообще особенного, что ты поедешь без мамы. Совершенно ничего! Она со мной, а ты, первого, с Саней. Все нормально, ничего трагичного. Нечего вообще из всякого пустяка устраивать трагедню!»