Он замолчал. и какое-то время они шли молча, У Евлампьева крутился на языке вопрос, что он думает делать дальше, куда поступать на работу, но он не решался заговорить сейчас с Хватковым первым.
— Вот так, — проговорил наконец Хватков, как бы подводя черту под сказанным, снова помолчал и протянул: — Да-а! А вы ж ее, жену-то мою, видели же! За мумиё-то ходили…
— Видел, ну да. Видел, — подтвердил Евлампьев, не понимая, в общем-то, ну, а и что, собственно из того, что видел.
— Ну вот, — удовлетворенно сказал Хватков. — Имеете, значит, представление о картине… Они дошли до евлампьевского дома, нужно было сворачивать во двор, и Евлампьев предложил: — Зайдем? Мария Сергеевна рада будет. Она всегда тебе рада.
Хватков отказался: — Нет, Емельян Аристархыч, не сегодня. Я обязательно зайду, собирался. Но уж после Нового года, наверно. Так, чтобы пообстоятельнее, поосновательнее… Не против?
— Нет-нет, Григорий, что ты! Давай. Буду ждать. Он чувствовал к нему какое-то отцовское, горячее, невыразимое чувство, хотелось это высказать, и не высказывалось.
— Ну, пока тогда! — сказал Хватков, снимая на миг шапку. — С Новым годом! Дай бог здоровья, а с остальным — как получится.
— Ну, и тебе того же! И тебе того же, — смеясь, сказал Евлампьев. — С небольшой только поправкой: чтобы все-таки получилось.
— Э-эх! — хрипло выдохнул Хватков.— А я не хочу, что ли?! Ну ладно, пока, Емельян Аристархыч!
— Пока, Григорий, — сказал Евлампьев, и они разошлись.
3
Вечером ставили и наряжали елку.
Елки Евлампьев еще с той давней, детской поры Елены и Ермолая привык покупать большие, под потолок, и нынче взял такую же. Комната от нее, когда набил на подструганный комель крестовину и поднял, сразу будто обузилась, сделалась тесной, едва пройтн из одного конца в другой, но зато так же сразу сделалась торжественной и праздничной, словно бы принадлежащей уже не им, а ей — недолгому игольчатому зеленому божеству, превратилась в ее святилище, в маленький бетонно-панельный ее храм.
Под крестовину Евлампьев подсунул подобранный им возле будки своего киоска фанерный лист, а сверху присыпал ее песком. Песок этот нынче днем, в перерыв между работой в киоске, он насек топором в песочнице на детской площадке. Песок нужен был, чтобы поить через него елку водой. Мало ли как могло получиться с Ксюшей, ну как задержится с выпиской, а с поливом елка простоит хоть до февраля.
Игрушки хранились на полатях в старом, довоенного еще производства фанерном чемодане, со стальными набойками на углах. Дерматиновая коричневая обивка его там и сям ободралась, вытерлась, и в прорехи глядела бурая от клея и времени фанера.
Большинство игрушек тоже были старые, каких теперь не делали: пузатенькая звезда внутри домика из мелконьких, позвякивающих трубочек, кремлевская башня из таких же вот трубочек, орешки больно маленькие, шары в основном прозрачные, и в них, таких вот, уже в самих себе, без всяких памятных отметин, держался запах тех, прежних, ушедших лет, яркое, живое напоминание о них, и, ходя с игрушкой вокруг елки, высматривая, куда ее лучше повесить, будто ходил в каком-то горчайше-сладостном облаке — будто это ты не сейчас ходил, а в тех, сороковых, пятидесятых, когда Ермолай с Еленой были еще детьми, предновогодний указ о снижении цен, война в Корее, Берия — Берия! — вышел из доверия, визит товарнщей Хрущева и Булганина в Бирму — вы читали, вы читали? — доклад Хрущева на Двадцатом съезде партни, семилетний план развития плюс химизация всей страны, нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме…
— Дождя маловато, — сказала Маша, когда все игрушки были развешаны, прощупаны все слои ваты в чемодане и ничего больше в них не нащупано. — Погуще бы еще, чуть-чуть. Парочку бы дождинок буквально. — Она обошла елку, оценила ее еще раз и подтвердила: — Да, буквально бы парочку. Я схожу завтра, куплю, если есть.
— А если н нет, ничего. — счастливо махнул рукой Евлампьев. Елка стояла, была наряжена — все как мыслилось, а уж сколько там дождя — это неважно. Боже милостивый, ведь если задуматься, чепуха какая, пустой, бессмысленный ритуал — нарядить в мишурный блеск мертвое, вянущее дерево, а что, однако, дает душе, на какую высоту поднимает, какое рождает парящее чувство…