— Не надо так о маме. — Евлампьев решился, снова положил ей на плечо руку, и Ксюша не пошевелила им. — У тебя очень хорошая мама…
— Ага, хорошая. Я выписываюсь, а ей все равно, она отдыхать поехала.
Мгновение было — у Евлампьева перехватило дыхание: неужели они с Машей говорили что-нибудь об этом при Ксюше? Нет, не говорили, абсолютно точно, что не случалось таких разговоров при ней. Если вдруг тогда, перед отъездом, сама Елена… Но едва ли. Зачем ей?
— Не надо так о маме, Ксюша, — повторил он. — Мама очень устала. Ведь когда ты в больнице лежала, когда самая опасность была у тебя… Что поделаешь, раз путевку сейчас дали…
Ксюша, шумно вздохнув, перевернулась на спину, положила под себя руки и спросила, глядя в потолок над собой:
— А ты что, ничего не знаешь, да? Нарочно или нет?
Она спросила это, иронически кривя рот, и под поднявшейся губой мелькнула и исчезла бело-эмалевая полоска зубов с черной широкой дырой впереди.
Евлампьев помолчал, пытаясь понять, что она имеет в виду, и так ничего и не понял.
— Я, Ксюш, — улыбаясь ей признающей свое поражение улыбкой, сказал он, — что-то не понимаю. Ты о чем?
— О том, — по-прежнему глядя в потолок, произнесла Ксюша. — Что она специально на это время путевку просила.
— Откуда ты взяла это? — Евлампьев заставлял себя улыбаться. — Да ну для чего маме специально на это время, когда ты выпишешься, просить путевку? Ты подумай, что ты говоришь! Никакого смысла!
— Не знаю, какой смысл, — сказала Ксюша, и Евлампьев увидел, как на глаза ей выплыли, блестяще обдернув их мокрою пленкой, слезы, и по щекам покатилось. — У нас в параллельном классе, — вытирая щеки ладонью, проговорила она, — девочка одна… ее мать на том же заводе, путевками она занимается… И девочка эта дома разговор слышала. Как ее мать ее отцу рассказывала… как моя мать эту путевку выбивала…
Евлампьев взял ее мокрую руку между ладонями и легонько похлопал по ней.
— Ну-у! — протянул он — Ну-у!.. Слышала! Да мало ли как она не так услышала. Да, может, это вообще о ком-то другом. Да какой же маме смысл, что ты! Она, знаешь, как сама переживала!
Закрытая им, когда он вошел, дверь в комнату приоткрылась, и Маша с озабоченно-таинственным видом поманила его пальцем.
В коридоре она все так же молча позвала его отойти от комнаты полальше.
— У них же вечер сегодня, вот что! — сказала она кающимся шепотом. — Я забыла совсем. Тринадцатое января, старый Новый год завтра, вот по этому поводу. Днем еще сегодня, перед школой, она так форму отглаживала… Видимо, с вечером что-то связано — видишь, не пошла.
— Ну понятно, сказал Евлампьев, — ладно… Все, да?
— Да все.
— Ладно, — повторил он и пошел обратно в комнату.
Ксюша лежала сейчас на боку, лицом к стене, поджав к себе колени и засунув между ними руки.
Евлампьев снова сел с нею рядом, потянулся рукой — положить ей на плечо — и не решился положить, отвел руку. Тот маломальский контакт с внучкой разрушился этим его уходом, и все нужно было начинать сначала. Эх, Елена Емельяновна, для подобного-то вот и нужна ты была здесь’!..
— Бабушка говорит, у вас сегодня вечер какой-то, — сказал он. — Ты чего не пошла?
Ксюша не отозвалась.
Евлампьев посидел некоторое время молча и спросил:
— Или что, отменился?
Ксюша пробурчала что-то.
Он наклонился к ней:
— Что ты говоришь? — И сам поразился, с какой заискивающей робостью это получилось у него.
— Я говорю, нет, не отменился! — повернув к нему голову, сказала Ксюша, так, будто упрекала его за то, что он не расслышал с первого раза, и в этой ее интонации Евлампьев ясно услышал Машу. Ему стало смешно — ну совсем прямо Маша! — и оттого, что стало смешно, вмиг все сделалось просто: да ведь она девочка еще, ребенок еще, боже ты мой, воля ее вовсе не так крепка, как чудится, надо лишь хотеть перебороть ее — и переборешь.
— Ну-у, — протяжно сказал он, беря ее за плечи и поворачивая к себе, — ну-ну, Ксю-уха!.. Ты чего это рассолодилась? А? На мать набрасываешься… Из-за чего? Что на вечер не пошла? А почему не пошла-то? Что случилось?
— Ничего не случилось, — глядя мимо него, сказала Ксюша. Она покорно позволила ему повернуть себя, и снова лежала сейчас на спине, и снова подсунула под себя руки, — почему-то ей требовалось, чтобы они были зажаты.
— Ай, врешь, ай, врешь! — покачал головой Евлампьев. — Ну что ты врешь деду-то? Что врешь ему? Уж дед твой не видит, да? Бабушке нагрубила: «Ключей у самой нет, что ли!..» Ты чего это, коза, а? — Он наклонился и, с упоением влыхая родной, чудный запах ее волос, пободался с ней. Чего ты. коза эдакая, чего ты брыкаешься, а?!