Шишарик был счастлив, что столкнул за окно книгу. Он думал, что избавился от нее навеки. Его ужасно раздосадовало, когда несколько дней спустя папа пришел домой с книгой, с виду точно такой же, как та, что он столкнул с подоконника. Он тут же сделал попытку пронзить ее карандашом, но мама отобрала у него карандаш и поставила книгу на полку повыше, где Шишарику ее было не достать.
После чего вся эта досадная процедура стала повторяться. Каждый день папа или мама, а иногда оба вместе подолгу просиживали над этой книгой, совершенно игнорируя его, если только в такие моменты он не закатывал истерику или мог вот-вот изувечиться. Он пытался проткнуть эту книгу карандашами и ножами, и однажды с помощью кухонного ножа, который он схватил на кухне, ему удалось-таки проткнуть ее. Однако все его усилия были тщетными. Как-то раз, карабкаясь наверх, чтобы достать книгу, он свалился на пол и до крови разбил губу. Его пожалели, но книга при этом не исчезла. Шишарик видел, что она стоит там, на самой верхотуре, и решил при первой возможности повторить атаку. Возможность представилась только теперь, в послеобеденный час, когда папа отошел поговорить по телефону, на мгновение ослабив внимание. Он оставил книгу лежать на стуле, и Шишарик немедленно схватил ее и потащил в туалет. Там он бросил ее в унитаз, который считал горшком для Больших. Папа обнаружил книгу через несколько минут, но ей уже прилично досталось. Она раскисла почти до такого же состояния, как и та, что вылетела из окна. Папа всего-навсего как-то странно посмотрел на него, лицо его исказилось, и он покачал головой. Он не схватил сына, не стал трясти его, словно куклу, или проделывать с ним еще что-нибудь в этом роде. Никогда ничего подобного он не делал. Даже тогда, когда Шишарику не хотелось идти к себе в комнату на горшок, и он справлял свою нужду там, где ему приспичивало.
— Пойми ты, это не помешает нам изучать санскрит, — пояснял папа, неся книгу, с которой капало, в раковину на кухню.
Шишарик никак не мог понять, чем это им так понравилась эта книга — ведь в ней не было картинок, как в его книжках. Но он понимал, что теперь, когда она раскисла, нравиться, как прежде, она им уже не будет. Он пропустил мимо ушей отцовское замечание и уселся в ногах своей кровати, рассматривая одну из самых любимых своих книжек — ту, в которой был тигр. Он был ужасно доволен. С плохой книгой мамы и папы было покончено. Когда мама пришла домой, он подбежал к двери встретить ее. Его взяли на руки и поцеловали. Шишарику так нравился мамин запах — несколько минут он был наверху блаженства, прижавшись к маме и вдыхая этот аромат. Однако как только мама увидела раскисшую книгу, в воздухе запахло чем-то другим. Шишарик видел, как лицо мамы стало сердитым. Он стремительно скрылся и зарылся, словно крот, в коробку с обувью в мамином шкафу. Это было самое безопасное во всей квартире место. Мама же, сбросив с ног туфли, подошла и вытащила его из шкафа. Шишарик молча сопротивлялся, пиная ее изо всех сил, но не переставал улыбаться ей. Однако мама деликатничать с ним не стала. Она стиснула его руками и стала трясти. Она ужасно рассердилась. Приятного запаха больше не было.
— Посмей только еще испортить хоть одну нашу книгу, Джонатан! — пригрозила она. — Это ведь не твоя книга, не смей ее мочить!
Папа подошел и попробовал взять его из маминых рук. Шишарик потянулся к нему, но мама не отдала. Тут зазвонил телефон, и папа пошел к нему. Шишарику ужасно хотелось вырваться из маминых рук, и он извивался, пытаясь дать этим понять маме, что его нужно отпустить и тогда он сможет убежать к своему безопасному папе, но мама взяла его в плен и держала у себя на коленях, не обращая никакого внимания на то, что он извивался и пинал ее. Шишарик слышал, как она дышит — словно она стала зверем. Когда она была так сердита, что называла его Джонатан, ему казалось, что она дышит примерно так же, как дышали на него здоровенные собаки, с которыми они встречались, когда ходили гулять по тротуару. А иногда, когда она стискивала его, как сейчас, и горячо дышала на него, он считал, что мама сильно похожа на тигра. У нее не было хвоста и она не была полосатой, но Шишарик думал, что все равно она могла быть тигрицей какой-то породы. Так уж у нее выглядели зубы и глаза, и дышала она, когда сердилась, точно так же. Кто знает, может быть, тот тигр в книжке был одной породы, а его мама-тигрица — другой. Он чувствовал, что сам он точно такой же, как папа, и знал, что совсем не такой, как мама. Наверное, потому, что она на самом деле была тигрицей.
— Ты, маленький засранец, уже испортил вторую санскритскую грамматику! — сказала она. Она часто разговаривала с ним на повышенных тонах, когда бывала настолько сердитой, что общалась с ним по второму имени.