— Ах, в машине Си-Си, — сказал он. — У него фургон. В фургоне-то я, наверное, что-то и смог бы. Мне и в голову не приходило, что такое может произойти.
— Уже происходит — только помолчи и постарайся немного двигаться.
17
В этот день Рози чувствовала себя настолько несчастной, что ей не помогали даже любимые телекомментаторы. Питер Дженнингс не казался таким уж интересным, и Том Брокау тоже. Дэн Рэзерс — и тот не заинтересовал Рози. В отчаянии Рози переключилась на Си-Эн-Эн, но и у них не было ничего интересного. Почти по всему миру, от Пекина до Вашингтона, продолжались демонстрации протеста. Рози почувствовала, что ее это не волнует. Несколько минут она смотрела мультик о лягушонке Кермите. Кермит был одним из персонажей Си-Эн-Эн. Его, как и ее саму, кто-нибудь постоянно доводил до отчаяния. Правда, она не могла полностью сосредоточиться на его невзгодах, потому что Си-Си, человек, который меньше всего смог бы приободрить ее в такую минуту, именно этим сейчас и занимался. Если же это не было попыткой приободрить ее, то он, по крайней мере, пытался добиться, что не он — причина ее грусти.
— Я не знал, что все так повернется. Я не хотел ничего испортить. Пожалуйста, не плачь, — повторил Си-Си уже в двадцатый, если не тридцатый раз. А Рози все плакала.
— Си-Си, ты ни в чем не виноват, ты ничего такого не сделал. Просто я в депрессии, — отвечала ему Рози в двадцатый или в тридцатый раз. — Ну почему бы тебе не вернуться на работу?
— Если я уеду на работу, зная, что ты тут плачешь, я себе целый день места не найду. Лучше уж умереть и покончить с этим, — сказал Си-Си. Он действительно был похож на сильно огорченного человека, и Рози почти захотелось, чтобы он и в самом деле наложил на себя руки или убил ее. Однако такого быть не могло. Си-Си занимался тем, что заворачивал и отворачивал манжеты своей рубашки. Эта его привычка просто бесила ее.
— Си-Си, да оставь ты их в покое! — взмолилась она. Си-Си, занимаясь в этот момент как раз отворачиванием манжеты, все же не мог понять, о чем она говорит.
— Если я извинюсь, тебе станет легче? — спросил он. Низкорослый, плотный, с почти квадратной головой — Рози иногда хотела спросить его, не надевала ли ему мама в младенчестве на голову ящик, чтобы сделать из его черепа правильный параллелограмм.
— Ты извиняешься так часто, что меня тошнит от этих извинений, — сказала Рози, чтобы охладить его пыл. — Еще немного, и я выплачусь, и потом, наверное, мне станет лучше. А ты сидишь и извиняешься, извиняешься и катаешь туда-сюда свои идиотские манжеты. Делу это не поможет — единственное, чего ты добьешься, так это того, что я найду себе кого-нибудь, у кого хватит меня оставить в покое в такие минуты.
— Да, меня так воспитали, что я ничего плохого не вижу в том, что человек извиняется, — раздраженно сказал Си-Си.
— Нет ничего плохого в том, что говорят: «Извини меня», но если ты повторил это раз пятнадцать подряд, с меня довольно, — закричала Рози. Она взглянула в окно и увидела, что Аврора меряет шагами веранду нижнего этажа, притворяясь, что не подслушивает и вообще ей нет никакого дела до того, что происходит в коттеджике Рози, хотя, совершенно очевидно, ей до смерти хотелось узнать все это.
— И особенно, если ты не сделал ничего такого, за что стоило бы извиняться по сто раз! — прибавила Рози, к тому же достаточно громко.
Си-Си покраснел и, чуть не плача, путаясь в мыслях, наконец уступил. Он сделал неуклюжую попытку похлопать Рози по плечу и поцеловать ее, потом опустил закатанные рукава и поднялся, чтобы уйти.
— Делай как знаешь, — сказал он ей, — только я надеюсь, что тебе станет лучше. Я позвоню, — сбивчиво проговорил он, уходя. Пересекая двор, он не поднимал глаз от земли, чтобы, не дай Бог, не заговорить с миссис Гринуей, которая всегда наводила на него страх.
Аврора занялась своими гераньками, но краем глаза продолжала следить за Си-Си. Несколько минут спустя из своего коттеджа вывалилась Рози, вытирая глаза и возясь с завязками фартука. Не успев спуститься и на три ступеньки, она отбросила фартук в сторону и убежала обратно в дом в слезах, громко хлопнув дверью.
Аврора надела фартук и пошла готовить завтрак. Рози казалась нервной — ей вскоре нужно тоже подкрепиться. А уж Авроре это требовалось безотлагательно. Гектор, который все еще не спускался, погрузился в состояние печали, и кормить его почти не имело смысла. И все же она сварила ему пару яиц, оторвала у них верхушки и отнесла наверх поднос, на котором лежала и его ложка для яиц, стояли кофе, апельсиновый сок и бекон.