— Наверное, это я исполнил Симону для вас, — сказал Джерри Брукнер. — По тому, как вы говорили, я решил, что вы предпочли бы что-нибудь французское. Иногда я играю Симону, иногда — какую-нибудь Магду, а иногда — просто Марджори. Это для тех, кто предпочитает иметь дело с нормальной секретаршей-американкой.
— Что-то я совсем вас не понимаю. Что все это значит? — спросила Аврора.
Джерри Брукнер снова приветливо улыбнулся:
— Я не могу себе позволить секретаршу и не уверен, что если бы мог, то захотел бы, чтобы она тут крутилась. Некоторое время я был актером. Голоса мне неплохо удаются. Для вас я сыграл Симону.
— Боже правый! — воскликнула Аврора.
20
На письме от Мелани стоял штамп почты в каком-то Кварците в Аризоне. Томми никогда не слышал об этом месте. Он спросил Джои, не слышал ли тот, но Джои уже несколько дней грустил и не удостоил его ответом. Тогда он поспрашивал у охранников, но и те тоже никогда не слышали об этом Кварците. Мало кто из охранников вообще хоть что-то слышал о других городках.
Прежде чем прочитать письмо, Томми выдержал его несколько дней. Довольно часто, получив письмо от кого-нибудь из тех, кому разрешалась переписка с ним, он выдерживал его от недели до месяца и только потом читал. Никто из заключенных этого понять не мог — все читали свои письма сразу же, как только получали. И читали жадно. То обстоятельство, что Томми выдерживает свои письма с неделю, а то и больше, убеждало их в том, в чем они и так были уверены: Томми был призраком, одним из пришельцев из космоса.
Вообще Томми размышлял, не попросить ли тюремных начальников о том, чтобы они возвращали обратно все, что приходило по почте на его имя. Он не признавал сообщений из внешнего мира. Он позволял кому-то из членов семьи навещать его, но вместе с тем старался дать понять, что их визитов он не поощряет. Он точно так же не поощрял и писем. В письмах чаще всего были мольбы о том, чтобы он изменился и стал таким, каким ему самому никогда не хотелось быть. Он больше и думать не хотел о такого рода переменах или подобном образе жизни. А когда думал, то доходило даже до мигрени. Гораздо лучше было сосредоточиться на своих собственных планах, своих собственных формах борьбы, своем собственном образе существования. Он считал слабостью то, что до сих пор не сумел достаточно закалить себя настолько, чтобы отказаться и от всех визитов, как он собирался сделать с почтой. Дело в том, что ему надоело видеть кого бы то ни было, кроме преступников и тюремщиков — большинство охранников в тюрьме и сами в душе были преступниками. Чем отвратительней был преступник, тем больше охранники и всякие тюремные тупицы были склонны унижаться перед ним.
Самыми неприятными для Томми были письма его брата Тедди, который не хотел понять, что Томми отстранился от всего. Письма от Тедди были о том, что он боится, как бы Джейн не ушла от него и не стала бы жить с женщиной, с которой у нее был роман. Тедди был уверен, что если Джейн уйдет, она лишится рассудка и ей придется опять лечиться в больнице для душевнобольных.
Томми никогда не отвечал на письма Тедди и на его мольбы посоветовать ему что-нибудь. Он просто строго выдерживал свое молчание, полагая, что до Тедди когда-нибудь дойдет, что ни малейшего интереса копаться в этом семейном дерьме у него больше нет. С кем спала или с кем не спала Джейн, в своем ли уме был Тедди — все это его просто не касалось; у него не было ни малейшего желания думать еще и об этом. Даже до того как он убил Джулию и попал в тюрьму, он перестал хотеть, чтобы в его сознании присутствовала вся эта семейная дребедень. Он предпочел бы, чтобы его просто оставили в покое, но никто, казалось, не собирался этого делать. Вот поэтому-то он и заставлял их письма ожидать своего времени, часто не читая их неделями.
Но мысль о том, что толстушка Мелани оказалась в каком-то месте в Аризоне под названием Кварцит, несколько заинтриговала его. До того как открыть письмо, он отправился в тюремную библиотеку и посмотрел в атласе, что это за место. Оказалось, что это всего-навсего крошечная точка посреди пустыни, недалеко от Калифорнии, и это могло означать, что Мелани, следуя чьему-то неумному совету, попыталась поехать к отцу. Возможно, она решила, что раз уж она беременна, этого будет достаточно, чтобы смягчить папочку, и он согласится помочь ей учиться или что-нибудь в этом роде.
Зная отца, Томми был уверен, что Мелани делала большую ошибку, полагая, что именно так и случится. Они с Тедди предпочитали называть его профессором Хортоном, хотя Мелани, единственная из них, по-прежнему называла его папкой. Он, наверное, будет напуган появлением Мелани. Всегда, когда кто-нибудь из них появлялся, его теперешняя жена бесилась и закатывала ему истерики, пока сама не падала в обморок, стремясь тем самым отплатить ему за то, что он осмелился заводить детей от кого-то, кроме нее. Кроме того, ему была неприятна мысль о том, что и его могут попросить дать денег, отчего его жена начнет беситься сильней обычного и ее припадки станут еще более тяжелыми.
Джои страшно не нравилось, что Томми не читает писем сразу, как получит. Когда он видел, что письма лежат непрочитанными по пять-шесть дней, ему хотелось отмолотить Томми за то, что он такой самолюбивый. Сам он почти никогда не получал писем — иногда, правда, приходили какие-то каракули от матери и от одной из его идиоток-тетушек. Каждое из них доводило его до слез — ему хотелось домой. А Томми так относился к своей семье, что даже не открывал писем от родственников. Джои не нравилось быть в одной камере с таким человеком, но и отмолотить его он не решался. Он был совершенно уверен, что если он это сделает, то Томми придумает что-нибудь и убьет его, когда Джои будет спать.
Томми знал, что Джои не одобряет его отношения к письмам, но, по мнению Томми, Джои вообще ни в чем не знал удержу. Если бы было иначе, он вообще не попал бы в тюрьму. У него не было никакого представления о дисциплине, тем более о самодисциплине. Даже когда Томми хотелось немедленно прочесть письма, он выдерживал паузу, на некоторое время оставляя их непрочитанными, чтобы Джои начал разбираться в таких вещах, но через три дня желание узнать, что заставило его сестренку написать ему из какого-то дальнего городка в Аризоне, стало непреодолимым, он надорвал конверт и прочел письмо:
Дорогой Томми!
Я в Аризоне. Мама! Это же страшная дыра! Но вокруг так много огромных кактусов сагуаро, и на них интересно смотреть.
Брюс ехал сюда всю дорогу из Хьюстона без остановок, и сейчас так устал, что никак не может проснуться. Наверное, нам нужно было остановиться где-нибудь. Никогда не видела, чтобы Брюс так уставал, но ему так хотелось, чтобы между ним и родителями было как можно больше миль, и поэтому он очень спешил.
Как бы то ни было, мы почти в Калифорнии. Мы просто полюбили друг друга и убежали. Пока еще не знаю, что мы будем делать в Калифорнии. Может быть, найдем работу и попробуем стать взрослыми, зарабатывать себе на жизнь. Может быть, тебе все это покажется смешным, но нам с Брюсом ужасно захотелось попробовать.
Больше всего меня удивило, что бабуля не пыталась отговорить меня. Я думала, она начнет капризничать, а она не стала. Она и тебя еще удивит когда-нибудь.
Нам придется найти для начала самую дешевую квартиру. У нас мало денег для новой жизни.
Томми, наверное, я не смогу какое-то время навещать тебя. На меня эти посещения как-то плохо действуют. Мне кажется, что и тебе они не на пользу.
Вообще влюбиться в кого-то немножко страшно. Я настолько привязалась к Брюсу, что даже сейчас мне хочется разбудить его. Это глупо, но я скучаю по нему, даже когда он спит. Это — безумие, так привязываться к кому-то, но ничего не поделаешь. Я влюбилась так, что собой не владею. Буду, наверное, рада, когда мы приедем в Лос-Анджелес, найдем себе жилье и как-то устроимся.
Пора заканчивать — я знаю, что тебе не нравятся длинные письма. Да и Брюс только что перевернулся, видимо, скоро проснется.