— Ну и зачем тебе возвращаться? — спросила как-то Рози, когда Мелани расплакалась. — Если он не может придумать ничего, чтобы не так разговаривать с тобой, то он просто никудышный, а если он никудышный, зачем тебе возвращаться? Оставайся с нами, поможешь нам с бабушкой.
— Оставайся с нами и поможешь нам снова стать такими, какими мы были, вот что ты хотела сказать, — промолвила Аврора. — Иногда я думаю, что ты даже больше меня скучаешь по Гектору.
— Это точно, я ужасно по нему скучаю, даже не знаю почему, — согласилась Рози. — Мне так жаль, что мы больше теперь не услышим его старенький надтреснувший голос.
— Но Мелли в этом не виновата. У нее нет ни малейшего повода сидеть здесь возле двух ворчливых старух и грустить.
— Но Брюс ни на что не годится, — гнула свою линию Рози. — Он просто глупенький, никудышный обманщик, и я об этом подумала, едва увидела его впервые.
— Знаешь, это описание более или менее подходит вообще ко всем представителям мужского пола.
— К Вилли оно не подходит. Жалко, что он еще не вернулся, — всхлипнула Рози, вытирая слезы. Ей приходилось вытирать их всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о Вилли.
Аврора вздохнула, но не заплакала. Она взглянула на внучку, пухленькую, нахохлившуюся от расстройства, и стала думать, что бы ей посоветовать. Вполне вероятно, Рози не ошибалась в отношении этого молодого человека, Брюса, но тот факт, что она была права, никак не мог помочь Мелани, которая, судя по всему, любила его.
— Почему бы вам обеим не отправиться в твой спортзал и не попрыгать там как следует, — сказала она Рози. — Мелли могла бы при этом скинуть килограммчик, да и самой тебе хорошо бы отвлечься от мыслей о Вилли, если это только в человеческих силах.
Лишь накануне они получили печальное известие, что лечение Вилли идет не слишком удачно и что, возможно, ему придется провести в Алабаме еще целый месяц. Известие убедило Рози в том, в чем она и так была почти убеждена, а именно: выздоровеет он или нет, а быть ее любовником Вилли больше не собирается. Никогда он не вернется. Вилли звонил им каждые два-три дня, за что платила Аврора, и говорил прямо противоположное — что ему не терпится вернуться и что он все еще хочет быть с ней, но в глубине души Рози ему не верила.
На следующий день Мелани решила: теперь или никогда. Она заказала место в самолете, позвонила Брюсу. Еще одним плохим предзнаменованием было то, что Брюсу не очень-то хотелось ехать встречать ее в аэропорт. Он сказал, что отработал подряд две смены на бензоколонке и уже настолько обалдел, что едва ли доедет в такую даль. Он даже уговаривал ее сесть в автобус до аэропорта Голливуд-Бербанк, куда ему будет гораздо легче добраться.
— Брюс, я ведь прилетаю в одиннадцать сорок, это почти полночь, — объяснила Мелани. — Мне что, нужно ехать ночью через весь Лос-Анджелес на автобусе?
Тогда Брюс высказал предположение, что бабушка могла бы дать ей денег на такси, согласившись, что садиться в автобус в полночь было делом нешуточным. Мелани уже почти теряла терпение — он что-то уж очень против всего возражал — и едва не заплакала. Брюс, наконец, уступил и довольно мягко сказал, что все в порядке, он приедет и заберет ее.
Он приехал, но на вид был очень нервным и не поцеловал ее в губы, когда она вприпрыжку побежала обнять его. Она не знала, сделал ли он это нарочно или же просто стеснялся незнакомых людей вокруг, но у нее все равно остался какой-то неприятный осадок. Не самое лучшее ощущение, особенно когда возвращаешься домой в полночь. Вернуться и начать все заново было довольно сложно — Брюсу теперь ничего не хотелось. Она спросила, как шли дела у него в студии, спросила, смотрел ли он какие-нибудь фильмы, но Брюс только молча вел машину. Он не смотрел на нее и никак не отреагировал, когда она захотела взять его руку. И потом, когда они приехали домой, она сделала пробный пас — в конце концов, это была ее первая ночь после возвращения, он этот пас не принял, сказав, что устал.
— О’кей, — согласилась Мелани. Был уже час ночи, а он проработал весь день и, наверное, в самом деле устал. Но то, что он не поцеловал ее в губы в аэропорту и потом еще и отверг ее, вызвало у нее грусть. Не слишком-то часто он такие пасы отклонял: секс был единственным надежным элементом их совместной жизни. Теперь же у нее возникло ощущение, что могло быть и так, что этого элемента у них больше не будет.
Поняв, что разговаривать ему не хотелось, она так разнервничалась, что не смогла просто лечь в постель и постараться уснуть. Она взялась распаковывать вещи. Достав из чемодана платье, в котором была на похоронах, она пошла повесить его в шкаф. У них был один-единственный шкаф, и он всегда был набит. Только не сейчас. Дело было в том, что в нем больше не было вещей Брюса.
— Брюс, а где твои вещи? Нас что, обокрали? — воскликнула она, испугавшись.
— Никто нас не обокрал, — успокоил ее Брюс. Он сделался похож на виноватую комнатную собачонку.
— А где же тогда твои идиотские вещи? — крикнула Мелани — она ужасно запаниковала. Может быть, не следовало называть их идиотскими — у Брюса было кое-что шикарное из одежды, но все же…
Но он продолжал держаться с ней прохладно, словно сдерживаясь, и даже не произнес ни слова.
— Брюс, где твоя одежда? — спросила она требовательно. Она ничего не могла с собой поделать, ее все это вывело из себя.
— Я теперь живу с Кэти, — сказал он наконец. — Вещи я перевез к ней.
Мелани была словно громом поражена — она не могла вымолвить ни слова. Но хоть что-то она должна была сказать, потому что в эту минуту Брюс встал, положил на телевизор пару двадцатидолларовых бумажек и ушел. Когда она смогла произнести хоть что-нибудь, его уже не было и говорить было не с кем. В сущности, даже и позвонить было некому. Ее единственной не то чтобы подругой, а просто знакомой в Лос-Анджелесе была Кэти, худенькая малышка, одна из этих юппи, которая только что украла ее парня. Мелани хотелось провести часов сто за разговорами с ним, или с ней, или с обоими, но, разумеется, об этом не могло быть и речи. Уж с кем, с кем, а с ней ей разговаривать не захочется. Брюс воспользовался возможностью, которая ему представилась, и, наверное, в общей сложности и тридцати слов не сказал за те два часа, что она провела с ним.
Это было так ужасно — они оба только что познакомились с Кэти и едва знали ее. Она много раз приезжала в тот домик ее матери на побережье, где Мелани выздоравливала, приходя в себя после выкидыша. С ней обычно бывал кто-нибудь из ее юношей, и они обычно занимались серфингом. Иногда все вчетвером они отправлялись в китайский ресторан. Всегда потом Брюс говорил, что ему не нравилось в Кэти то, что она была настолько пропитана духом этих юппи. Мелани даже заступалась за нее, говоря, что к этому она пришла естественным образом. В конце концов, как ни приятна была Пэтси, она во многом была одной из юппи, а Кэти была ее дочерью. Брюс даже посмеивался над тоненькими ножками Кэти, и однажды Мелани пришлось сказать ему: «Да ну тебя, она симпатичная, что же она может поделать, если у нее худенькие ножки?»
Через три дня после того, как Мелани вернулась, Брюс позвонил и спросил, не посылала ли она ему почту, которая приходила для него. Мелани не удержалась и заорала:
— Ты, похоже, превозмог себя и, наконец, полюбил тощие ножки, ублюдок!
Брюс, поскольку не находился рядом и не видел ее лица, расположившись в безопасности на другом конце линии, отвечал довольно спокойно, по-взрослому.
— Ты и сама говорила, что мне нужно это в себе перебороть, — ответил он.