— Так вот это я и имел в виду, — сказал Томми. — У тебя есть свое «я» в общепринятом смысле, потому что у тебя есть нормальные желания и нормальные надежды. А мне, по правде говоря, ничего не нужно.
— А что с твоим шифром? — спросил Тедди. — По-моему, когда-то ты очень хотел, чтобы у тебя был этот шифр. По крайней мере, какое-то время хотел.
— Я просто попробовал сделать что-нибудь, чтобы скрыться от посторонних глаз, — сказал Томми. — Это было, когда я еще только привыкал к тюрьме. Наверное, в чем-то я хотел поспорить с тюремными врачами.
— Неужели они знали о твоем шифре?
— Нет, но если бы узнали, их бы это сильно заинтересовало. Они бы из кожи вон лезли, чтобы разгадать, что же такое я собой представляю — а вдруг я хочу устроить где-нибудь взрыв или что-нибудь в этом роде.
Тедди не совсем понял, но говорить об этом ему не хотелось. Они росли вдвоем с Томми, но он частенько обнаруживал, что не всегда понимает, что вокруг происходит. Иногда он просил Томми объяснить, что значила та или иная фраза, но чаще всего думал, что лучше промолчать. Он притворялся, что все понимает. Он ужасно боялся, что Томми поймет, что он — тупой, и делиться с ним своими секретами не стоит. Если бы такое и в самом деле случилось, Томми вообще перестал бы делиться с ним чем бы то ни было, то есть у него, можно сказать, просто не было бы брата.
Томми понял, что своими разговорами сбил брата с толку. Эти врачи и шифры — он уже пожалел, что затеял этот разговор. Занимался же он этим, главным образом, потому, что было бы обидно не поиграть с врачами хотя бы с помощью такого странного изобретения, как шифр. Но вдруг неожиданно он решил, что эти доктора были настолько неинтересной публикой, что смешно даже думать о том, какое впечатление произведет на них шифр, и тут он стал терять интерес к своему шифру. В последнее время он и занимался-то им лишь тогда, когда ему хотелось хоть пару минут найти себе какое-нибудь интеллектуальное занятие.
— По-моему, это звучит совсем уж в духе экзистенциализма, — сказал Тедди. — То есть ты не хочешь, чтобы у тебя было собственное «я» в общепринятом смысле, как? Но это же как раз и означает, что собственное «я» у тебя есть. Вот, например, бабушка считает, что у тебя совершенно точно есть и характер и собственное «я», и так же считают и Джейн, и Рози, и все, кто тебя знает.
— Ну, я надеюсь, — усмехнулся Томми. По правде говоря, было бы гораздо интереснее обсудить игру «Кабз». — Наверное, всем что-нибудь да нужно, но мне все равно кажется, что я — такой человек, у которого желания могут отсутствовать точно так же, как и у любого другого. Однако существуют множество вещей, которые мне просто не нужны. Например, мне сто лет не нужен этот Уилбур. Вот сейчас он и есть то главное, что мне в жизни совершенно не нужно.
— А что с этим можно поделать? — спросил Тедди. Он очень надеялся, что к тому времени, когда Томми выйдет из тюрьмы, он начнет вести себя так, что к нему можно будет подступиться. Его беспокоило, что для его Шишарика Томми был просто «дядей», о котором ему рассказывали, — и только-то. Ему очень хотелось, чтобы Томми вел себя хорошо и при первой возможности его освободили бы условно. Тогда он смог бы познакомиться с Шишариком, почитать ему сказки, поиграть с ним или что-нибудь в этом роде. Но иногда к Тедди приходила страшная мысль о том, что вдруг Томми не станет вести себя хорошо, захочет остаться в тюрьме и никто не сможет с ним нормально общаться. Тедди уже не раз снился сон, что Томми снова замыслил убить кого-то. А однажды ему даже приснилось, что Томми убил какого-то зэка буквально за день до того, как комиссия по условному освобождению начала рассматривать его дело.
— Если ты об этом думаешь, то я никого убивать не собираюсь, — прервал его мрачные мысли Томми. — Стоит еще тратить жизнь на этого Уилбура. Это же просто исчадие рода человеческого, но я могу его стерпеть.
Время свидания подходило к концу. Они снова заговорили о бейсболе, и, когда Томми стал снова собираться в камеру, Тедди стало легче. Бейсбол был именно такой темой, которую им удавалось легко начать и легко бросить. Почти все остальные темы возвращали их к тому факту, что Томми был в тюрьме, а Тедди — на свободе.
— Кому-нибудь что-нибудь передать? — спросил Тедди перед уходом.
Почти тут же он пожалел о своей несдержанности. Зачем было задавать этот вопрос? Томми только головой покачал. Он ни о чем не расспрашивал — ни о смерти генерала, ни о похоронах, ни о том, как все это вынесла бабушка, ни об их отце, ни о Мелани, ни о том, как ей живется там в Калифорнии, — ничего и ни о чем.
Подъезжая к дому, Тедди на какой-то миг рассердился на Томми за то, что тот так себя ведет и ничего о себе не хочет сообщить или раскрыться настолько, чтобы хотя бы позволить себе спросить, как там на свободе живут его родные. Миновав один из поворотов на шоссе и не доехав до следующего, Тедди почувствовал, как злость в его душе уступает место грусти. Такое с ним бывало всегда. Злость не оставалась в его сердце надолго. Бывали дни, когда ему совершенно определенно было за что сердиться на Джейн, но он никогда не был уверен, что при этом злость охватывала его всего целиком. Кто его знает, может быть, он просто вообразил, что это была злость?
Как только он перестал сердиться на Томми, Тедди стало грустно, так грустно, что он стал спрашивать себя, справится ли он с ней на этот раз и не сойдет ли с ума от всего этого? Грусть вызывала в нем какой-то трепет и волнение с изрядной долей беспокойства. Иногда, возвращаясь домой из тюрьмы, он начинал тревожиться, что не сможет доехать до дома. А вдруг развалится аркада объезда, или отвалятся сразу два колеса, или начнется наводнение и его снесет с дороги в болото? Он прекрасно понимал, что все эти тревоги были необоснованными, что аркады вовсе не собирались разваливаться, а если бы одно или два колеса и в самом деле отвалились, он наверняка успеет затормозить, прежде чем произойдет какая-нибудь трагедия. Он всегда ездил в крайнем правом ряду, чтобы можно было быстро съехать с дороги, если и в самом деле что-нибудь произойдет.
Но хотя это были смешные опасения, нельзя было отрицать, что они сильно его беспокоили. При этом он начинал дрожать всем телом. В какой-то мере это можно было объяснить тем, что ему страшно не хотелось возвращаться домой, где придется разочаровать всех, кто ждал от него каких-нибудь сообщений. Либо придется лгать — а это ему удавалось неважно, — либо признаться, что Томми опять ни о ком не спрашивал и никому ничего не передавал. Или Томми и в самом деле было все безразлично, или ему не хотелось, чтобы кто-нибудь из них знал, что это не так.
— По сравнению с ним ты еще такой малыш, — сказала Джейн, когда Тедди наконец добрался до дому. Она злилась на него, и это бывало часто после того, как он ездил в тюрьму. Он всегда возвращался с головной болью, такой бледный и так сильно дрожал, что едва доползал до постели. Шишарику сразу становилось ясно, что пане нездоровится, и он хватал лягушонка Кермита и удалялся с ним в шкаф, где они могли обниматься и он мог что-то нашептывать Кермиту на никому не понятном кермитском языке. Это могло продолжаться часами. Джейн всегда укладывала Тедди в постель, клала ему на лоб лед, растирала живот и ждала, когда он перестанет дрожать и в глазах у него появятся признаки жизни. То, что обычно начиналось, как курс лечения, заканчивалось обычно прелюдией к сексу. Даже не давая Тедди окончательно прийти в себя, Джейн начинала сердиться. Она терпеть не могла, что Томми, находившийся в тюрьме за семьдесят миль отсюда, словно затягивал в себя ее мужа своей холодностью и высокомерием. Ей хотелось вернуть Тедди себе, и это было мощнейшим сексуальным стимулом. Только в постели она могла отнять его у Томми. После этого Тедди всегда исцелялся, но тогда Джейн никак не могла унять свою дрожь.