Люси начала танцевать одна, как будто лишь для меня. Потом она стала уже солисткой этого гипнотизирующего танца - в центре круга, и зал завороженно следит за ее движениями. И открываются тайны какой-то другой красоты - совсем не той, что была у Вас, женщина из мира свободы... Какой-то очень земной, слишком земной, слишком человеческой, да уж что теперь... В абсурдном мире все так и должно быть: развернутым вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов.
Простите меня, Ирина Истомина... Неужели готов просто забыться с любой женщиной, что окажется рядом, все равно с какой? Да нет, конечно же. Надо не забыться, надо наоборот... вспомниться.
А это кто продирается сквозь зал? И зачем? Наташа? Видно, тебе пришлось преодолеть немало, чтобы появиться здесь. Растрепанная, разгоряченная, из какой-то третьей или четвертой реальности, настолько неуместная и лишняя в этом сверкающем разноцветном зале, в этих сбитых сапогах, вязаной шапочке на разлохмаченной прическе... Кого ты ищешь? Меня? Но... зачем же?!
И вот уже подлетела, подбежала:
- Андрей, пойдем из этого вертепа! Я видела, как этот тип тебя увез. Я звала, а ты не слышал! Пойдем скорее, ты здесь в такую грязь влипнешь, что потом никогда уже не отмоешься!
Остудить весь ее пыл, чем скорей, тем лучше.
- Ты меня спасать прибежала? Как смешно...
Скорее, тебя спасать надо, живая ошибка природы... Логическая ошибка... Понимаешь? Тебя.
- Ты уже пьян...
- Напротив. Я только что протрезвел. А был пьяным всю жизнь. Но такие, как ты - до сих пор еще пьяны...
Между тем, вокруг Люси уже медленно вращаются танцующие пары, и сюда, в этот затененный угол, никто не смотрит.
Странно и подумать - мы виделись лишь несколько часов назад, но прошла секунда - прошло десять тысячелетий.
Мы виделись с тобой еще там, в том навсегда уже ушедшем тысячелетии беспомощных людей-детей, пляшущих под дудки Надзирателей Игры... Пляшущих "Половецкие пляски" и "Танцы с саблями" под "Волшебные флейты" Вольфганга Амадея среди "Корабельной рощи" Шишкина утром стрелецкой казни в военно-цыганском ансамбле имени братьев Карамазовых.
- Я не обижаюсь на тебя... Ты сейчас сам не понимаешь, что говоришь.
Танец закончился, и все расходятся, не обращая внимания ни на тебя, ни на меня. Всего лучше выйти с тобой в фойе, чтобы не привлекать внимания. Этого еще только не хватало...
- Пойдем, Наташа. Поговорим там, - кивнуть тебе на двери, отзеркаливающие разноцветный зал.
Ты пошла за мной в какой-то растерянности. Двери промелькнули мимо. Вот здесь, в пустом фойе, можно и присесть.
Швейцар у закрытой уличной двери на миг взглянул в нашу сторону и снова сонно отвернулся к безлюдной набережной за стеклами.
Кто ты? И зачем ты пришла? Откуда ты? Куда твой путь лежит? Ты посол мира Гениев Суперстены, представитель рухнувшего мира, чрезвычайный и полномочный...
Два Орлова отражаются в твоих глазах. И словно сливаетесь вы, три женщины, в одну: Ирина Истомина-Элен-Наташа...
Кто вы, Гиганты Суперстены? Тоже лишь люди-дети, лишь очень талантливые дети. Как вы понимали законы судьбы? Как фатальные случайности... Это и есть детство разума... Сон разума, рождающий чудовищ.
Прошла секунда. Прошло десять тысячелетий.
Прощание с еврокультурой.
Новый ритуал. Аналог инициации: превращения во взрослого.
Вечная река так же течет и течет за окнами фойе, как и за окнами зала, как и за окнами машины, что принесла нас сюда лишь час назад...
- Скажи мне, чего ради ты загубила свою молодость? Открывать в каждом человеке Моцарта? И ты решила потратить всю свою жизнь на эти нелепые мечтания? А много Моцартов ты открыла? Много Эйнштейнов?
Была бы ты такою, как Люси, насколько же стало бы проще тебе жить... Жить "на этом" краю пропасти. Просто ловить мгновения и срывать "цветы удовольствий"... Или уж такою, как Поль. Понимающей все... На том краю пропасти.
Но ты захотела перепрыгнуть пропасть в два прыжка. И первый уже сделала.
- Андрей, ты еще настоящих людей не встречал... Ты не понимаешь... Себя самого не понимаешь...
Что тебе сказать? Что тебе объяснить? Что лучше горе от ума, чем горе без ума?
- Для появления одного Моцарта нужно десять тысяч лет.
Ты уже приготовилась снова сказать что-то горькое и разгоряченное, но вдруг осеклась, словно зависла в своем прыжке над пропастью и вдруг оглянулась вниз.
И увидела эти десять тысяч лет и миллионы людей, что пахали землю и воевали, строили города и штурмовали крепости, снаряжали корабли за Золотым Руном и осаждали Илион с гневом Ахиллеса, Пелеева сына, высекали Законы Ману на золотых таблицах и надевали латы в крестовый поход, сооружали Сфинкса и доказывали теорему Фалеса, грабили Рим и уходили в монастыри, убивали и рожали, смеялись и плакали, ставили "Гамлета" в Стратфорде и "Эдипа-царя" в Афинах, болели и умирали, готовили пищу и дрались, учились нотам и буквам, цифрам и формулам, ревновали и мирились, целовались и ссорились, а незаметные никому предки будущего Моцарта были всего лишь то виночерпиями у Гектора, то оруженосцами у Ричарда Львиное Сердце, то послушниками у Фомы Аквинского, то переписчиками у Данте...
И мы с тобой просто сидим и смотрим друг на друга. Мы только молчим. Или ты поймешь все без слов, или не поймешь никогда.
Люси вдруг выходит из зала и неспеша идет к нам, садится рядом, слегка прижимается сбоку. Вот и прекрасно, в конце-то концов... Хоть отвлечет все на себя.
- Наташа, с Люси лучше пример бери. Так проще.
- Ты что же, моего Поэта отбить хочешь? - лениво улыбнулась Люси.
- А вообще, Наташа, назначение женщины - быть красивой игрушкой для мужчины. Так сказал один гениальный человек. А если ты не понимаешь этого, ты - ошибка природы.
Наконец-то и Вы, Поль. И тоже очень кстати.
- Ты, кажется, звал меня, мой друг?
- Да... Скажите ей все сами. У Вас это лучше получится.
- А, вот кто к нам пришел... Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа. Что ты ему дашь своими нелепыми идеалами? Что ты ему предложишь? Абсурдную идею человеческого равенства? Слепое самопожертвование непонятно ради кого и чего? Ему не надо больше, вслед за тобой, биться, ошибаться, страдать, как писал твой любимый граф Толстой. Он уже все понял. Гуд бай! Джек, проводи эту даму!