"Love is just a game", - you told me, - "Such a lovely game. Teach me how to play it I don't know"...
Неужели я мог так ошибиться в тебе, так обмануться?
Твой голос выплеснулся в странные слова, но они не из сердца, они не твои - это дальние глубинные слои души женщины, всепланетный архетип, это многовековая надежда, тысячелетнее сомнение, это жажда сверхъестественной силы и запредельной верности в мужчине, это голос крови предков праженщин, голос их памяти тысяч измен и смертей, нет, это жажда быть более чем единственной...
Не можешь понять? Не можешь почувствовать? Не веришь?
Лишь послеполуденной весною так медленно тают пылинки в лучах остановившегося времени в этой комнате...
До скольки веков растягивается секунда между ядовитой болью первого женского взгляда и полетом его тени, прорезающей черной стрелой косые солнечные лучи, сквозь дерево прожженного ею пола, сквозь почву, сквозь камни, сквозь слои материковых плит до того подземного города, о котором знает только она?
И сколько ударов сердца, отдающихся только мне заметным подрагиванием тьмы ее зрачков, вместят века, что сожмутся в секунду от падения тени ее взгляда в подземный гул до прилета пульсирующего эха этого падения, странного эха, что зеркально отражает слова от невидимой грани между мирами, и слово вдруг прозвучит от конца своего к началу неописуемо странным перетеканием звуков со скользко взлетающей интонацией, словно из кристально ледяного озера в снегу одна его капля вдруг напряглась, вобрала в себя изошедшие от нее по воде кольца, вытянулась острием вверх, плавно отделилась от воды, взлетела с немыслимым замедлением, вжалась в сосульку, ее уронившую и вмерзла в нее: аиэлэрол?
Какие же обертоны позапрошлотысячелетней жизни уловит только мой слух, скользнув по изгибам этого звукомерцания - Эол? Аэр? Лира? Элой? И в этом всплеске заледенелой памяти ускользнет единственно точный резонанс отблеска жизни полутысячелетней: Лорелея, Валгалла, Эльвира, Эльсинор?
В такт пульсирующему эху сожмутся и разожмутся отблески подземной тьмы в ее зрачках, и лишь в этот миг вдруг пойму, что же проскользнуло в съезжающиеся створы между секундами - несущиеся ночные тучи над башней древнего зиккурата, на краю ее в лунном свечении жрица богини Иштар возносит руки с золотыми браслетами к ночному небу над Вавилоном...
Лишь в этот миг и пойму - те отблески тьмы в ее глазах втянули в себя мой внутренний свет, поглотили его, словно клейкая черная краска жемчужину, и увлекли на дно подземного города, о котором знает только она...
Это просвечивало теперь в тебе, за тобой, сквозь тебя, если только может просвечивать тьма, и снова само это звучание тьмы пульсировало отзеркаливающей глиссандой от первого ее звука до последнего:
тьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьматьмать
и в этой глиссанде переливались из одного в другое и обратно два обратных же друг другу слова: "мать тьма"...
Это и ожидалось, тайно ожидалось с первой секунды, с первой минуты: когда же она вдруг откроется, эта твоя тень, как это начнется, какою она окажется, что напомнит и с чем будет связана, где скользнут ее следы - в каких краях, в каких столетьях? - и можно ли будет сделать что-нибудь, чтобы она постепенно растаяла и исчезла?
Земная же девочка-женщина молча ждала напротив, "эти глаза напротив", просто ждала напротив и, конечно же, не догадывалась, что же сейчас сквозит через нее... Впрочем это была и не девочка-женщина, столь уже, казалось бы, знакомая за эти несколько бесконечных весенних дней - светлая девочка в ней куда-то исчезла и отлетела, осталась же одна "женщина", твой люциферический двойник, бывший когда-то жрицей в вавилоне и не пошедший после смерти в ад на покаяние, но захвативший твою душу в плен, с тьмой в зрачках, так странно контрастирующей с этими лучами остановившегося времени послеполуденной весны, такой уже словно бы ненужной и... неуместной...
И эта женщина ждала. И ждала она ответа.
И сейчас она услышит ответ:
- Что же я умею делать еще? Больше ничего не умею. Слова ничего не значат. Слова... сказаны вчера. А теперь - до встречи. Жди меня. Или не жди.
"До встречи", - продолжу теперь про себя, - "в том дне, где ты будешь уже расколдована, если только мне это удастся, если удастся... Это и станет ответом, что же умею... или не умею".
Испытание началось.
А сейчас - встать и уйти из твоего мира, из твоего пространства, из твоего времени в за-время, за-пространство, за-мир, и там - найти все твои тени, как и свои, чтобы медленно растворить их потоками Света, ибо ключ к этой алхимической тайне растворения теней давно уже был найден, и вот он:
Тьма... не существует. Это не вещь, не начало, не субстанция. Тьма - это просто отсутствие Света.
И если удастся растворить тень твою, тогда, может быть, откроется самая первая тень, тень женщины вообще - с нее все началось тысячи лет назад... "Змей дал мне, и я ела"...
Тогда станет подвластна и тень всякой женщины, и можно будет расколдовать любую.
Для этого ты мне и послана?
Видимо, для этого.
Только как же это сделать?
Ключ давно найден, но не открыл им пока еще ни одной двери, но не смог те двери отворить... - когда эта тень надвигается на тебя плотной тучей, застилающей Солнце, и ей надо просто сказать: "Тебя нет". Тогда она содрогнется и уменьшится. И снова сказать ей. Она опять содрогнется и уменьшится, отдавая тебе запас твоих жизненных сил, похищенных ею у тебя иллюзией своего могущества...
И так повторять и повторять ей, пока она вовсе не растает...
Ты уходишь. И далекая музыка долетает до тебя сквозь звуки улицы, разговоры людей, шум машин.
А тучи в весеннем небе сгущались, нависали все ниже и ниже, плотные и темные, как транс-физическая тень всякой женщины, и медленно, незаметно, неощутимо начинался первый дождь в этом году, тягостный и беспросветный...
Это словно прощальный путь, прощальный круг по всем этим улицам, ставшим нашими с тобой за те несколько дней до встречи с твоей "тенью", прощальный медленный вальс...
Можно ли было представить лишь десять дней назад эту растянутость пространства и времени, что сейчас вдруг навалилась на тебя и меня, когда на самом деле растягиваются до разрыва надвое не время и пространство вокруг нас, а плоть, ставшая уже почти единой на двоих, и душа, ставшая почти одной на двоих, твоей и моей...