Теперь он был готов проверить результат своих многолетних усилий.
Он решил начать где-нибудь с середины, когда ей было за сорок. Он увидел ее в ее кабинете, проверяющей чье-то эссе. Потом, после работы, за обеденным столом, рассказывающей ему о ее дне, и с утра, торопящейся сделать завтрак перед бассейном. Он хотел сказать ей: “Доброе утро, дорогая, масло в двери холодильника”. Но он вдруг понял, что он тогда начал бы разговаривать с телевизором.
И в первый раз он почувствовал всем своим существом, со всей эмоциональной силой, на которую был способен, что она по-настоящему, полностью и навсегда исчезла. Он подумал: “Смерть – это когда люди, которые нам дороги, перестают нас слышать и не отвечают, когда мы говорим с ними”. Слезы начали литься из его глаз, и он стал плакать, плакать навзрыд, как не плакал целую сотню лет…
~~~
Теперь он он-настоящему чувствовал огромную ношу, которую бессмертие бросило на его плечи. Его уделом было жить в мире посторонних ему людей. Он мог сблизиться только с теми, чьи жизни были в чем-то схожими с его собственной. Но скоро таких людей не останется. Ему суждено было пережить свой мир и всех, кто в нем живет.
Ему нужно было все хорошенько обдумать. Для этого у него было предостаточно времени. Его брокерский счет в Гибралтаре был в основном инвестирован в долговременные облигации и приносил ему достаточно дохода, чтобы на него жить. В его квартире теперь были новые окна и краны, и она чувствовалась, как дом.
Питер привык бродить по улицам Нью-Йорка. Так ему было менее одиноко. Толпа деловых людей была одета по-другому, чем во времена его молодости, но они казались ему теми же людьми в более современной одежде. Знаки над дверями ресторанов были сделаны из какого-то нового яркого материала, но еда в них была знакомой. Машины на улицах были очень футуристической формы, но пробки оставались теми же. Он стал заядлым посетителем концертов и музеев. “Благослови, Господь, кассу в Карнеги-холле, – думал он, – они никогда не просят показать удостоверение личности”. Классическая музыка и прошлое музеев стали его прибежищем.
Его ум продолжал активно работать. “Я – обычное человеческое существо, – размышлял он, – с такими же потребностями и желаниями, какие есть у каждого. Но все эти общие потребности и желания рассчитаны на то, чтобы их удовлетворять только ограниченное время. Каждому нужно убежище, но что он будет делать, когда дом, в котором он поселился, придет в негодность? Срок службы, на который рассчитаны современные здания, не превышает столетия, а его здание уже достаточно старое. Ему придется найти другое место для жилья. Получит ли он какую-нибудь компенсацию за его теперешнюю квартиру, и если да, то как? И какая будет цена подобной квартиры в том новом будущем мире? Как люди тогда будут покупать квартиры? Потребуется ли от него предъявить какие-нибудь документы, подтверждающие его личность и источник доходов? А как насчет чего-то намного более повседневного: что, если магазин, в котором он покупает провизию, перейдет на какую-нибудь электронную форму оплаты, которая ему будет совершенно незнакома? Где он найдет доброго человека, который согласится разъяснить ему, как ею пользоваться?”
У него не было ответов на эти вопросы. Все, что он мог делать в его ситуации, было продолжать быть вовлеченным в мировые дела. Он будет следить за всеми большими новостями. Он подпишется на “Нью-Йорк Таймс” и “Уолл-стрит Джорнал” и будет их читать каждый день. Он создаст и будет поддерживать свой круг общения, как бы трудно это ни было. Каждая новая декада современной жизни приносит что-то новое, какие-нибудь новые концепции, технологии, идеи или законы. Ему придется знакомиться со всеми этими нововведениями. Он станет воплощением поговорки: “Век живи – век учись”.