Дневник, хорошо тебе, ты бумажный. Как же мне неохота обслуживать очередного старого извращенца! Марк сказал, ему на вид лет шестьдесят, наверное, на профессора похож. Интеллигентный, тихий. Бородка, может накладная, тёмные очки. Первая встреча — в нашей «гостинице». Надеюсь, он уже ничего не может.
Многое клиенты не могут, оттого и сходят с ума. Им нравятся дети потому, что они жизнь высасывают из нас. Стасу год назад попался один, лет семидесяти, совсем древний. Ничего не мог, только лапал, слюнявил, сопел. Но Стас после него шатался от слабости, голова кружилась, в ушах звон, перед глазами круги. А потом вообще заболел.
Марк говорит, это все фантазии. Сволочь! Ему, конечно, по фигу, что с нами будет. Вырастем мы, станем взрослыми или передохнем, как крысята, ему без разницы. Найдёт новых деток, запудрит мозги, научит всему, как нас когда-то. Раньше я не представляла, насколько ему это пофигу, а теперь знаю. Он ведь клялся, гадина, что на картинках в Интернете наших лиц не будет. И действительно, не было. Только тела, в туманной дымке. А потом вдруг появились лица. Я когда увидела, мне плохо стало. И Стасу, и даже Егорке, хотя он совсем тупой. Только Ике без разницы, но она — особый случай.
Так вот, я говорю Марку: ты совсем офигел, блин? Ты какого хрена лица показываешь? А он, так спокойненько, с ухмылочкой: чего ты боишься? Думаешь, папа, мама или директор школы тоже залезают в мой сайт?
Скотина, мразь! Убила бы своими руками, честное слово! Хотя зачем мне пачкаться? Такую падлу рано или поздно кто-нибудь обязательно замочит. Ненавижу!
Я дура. Меня затянуло в это дело, я совсем была мелкая, одиннадцать лет. Сначала только съёмки. Стас, Ика, Егорка и я. Все свои. Это казалось весело, прикольно — кувыркаться голышом перед камерой. Марк говорил, потом на всю жизнь никаких комплексов. Большинство людей живёт и подыхает, не представляя, что такое настоящий секс. А мы теперь знаем и никогда не забудем. Мы особенные, избранные. Свобода, блин. Ну и бабки, конечно.
У меня были жуткие комплексы, все в себе не нравилось, глаза, волосы, нос, фигура. Зато теперь знаю, что я красавица, несмотря на маленький рост. И ещё, я с детства мечтала иметь много бабок. Не могу носить дешёвые шмотки и пользоваться дешёвой косметикой. Физически не могу. Пробовала. Сразу начинается аллергия, хочется убить кого-нибудь или повеситься. Надо быть выше этого, надо радоваться тому, что имеешь, гордиться собой, даже если ты одета в тряпки с рыночного развала и красишь ресницы гуталином. Но я ниже, значительно ниже.
Оля отправила практикантов в женское отделение, под крылышко доктора Пятаковой, и вызвала к себе в кабинет Карусельщика.
— Зачем вы это сделали?
— Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, вы сегодня дивно выглядите. В-третьих, что такое ужасное я сделал?
— Зачем вы обидели старика Никонова?
— Я? Обидел старика? Да бог с вами, Ольга Юрьевна. Такое в принципе невозможно. Я никогда…
— Не обижали слабых?
— Никогда! Я добрейшее, тишайшее существо. Сострадание, милосердие — вот мой жизненный девиз.
— Отлично, — она кивнула и улыбнулась, — что ещё вы можете о себе сообщить? Как вас зовут? Когда и где вы родились? Чем занимаетесь?
— Чем занимаюсь? — Он поднял глаза к потолку. — Схожу сума.
— А если нам попробовать укол правды? Амитал-кофеиновое растормаживание.
— Это что за гадость? — Он нахмурился.
— Инъекция. Совершенно безвредное лекарство. Под его воздействием человек расслабляется, ничего не боится и перестаёт врать. Никаких побочных эффектов, выводится с мочой через несколько часов.
Он низко опустил голову, уставился на свои казённые тапочки из рыжей клеёнки, секунду молчал, затем произнёс:
— Я слышал, меня здесь окрестили Карусельщиком. Не знаете, почему?
— Вас сняли с колеса обозрения в Парке культуры, — она устало вздохнула, — не слишком оригинальная идея. Недавно был сюжет в теленовостях. Папа с маленьким мальчиком застряли на том же колесе. Правда, в отличие от вас, они кричали, звали на помощь. Их сняли довольно скоро, и никакой амнезии у них не было.
— Надо же, — он покачал головой, — а я, значит, не кричал, на помощь не звал. Любопытно. И сколько времени я там провёл?
— Около семи часов. Перед этим вы зашли в парикмахерскую, сбрили волосы на голове, усы и бороду.
— Класс! Супер! Я и не знал, что у меня была борода. А как вы это поняли?
— Кожа на верхней губе, на щеках и подбородке немного светлей. Свежее раздражение от бритья. И ещё этот жест. Вы постоянно трогаете лицо, щупаете свой череп. Вам непривычно, что нет растительности.
— Ого! — Он вытянул губы в хоботок, несколько раз цокнул языком, выражая ироническое восхищение. — Вы случайно не следователь по совместительству? Или добровольный помощник нашей доблестной милиции?
— Знаете, — она взяла ручку и постучала колпачком себе по губам, — я, пожалуй, выпишу вас.
— Как это?
— Вот так. Выпишу, и ступайте с Богом.
— Куда? Куда мне, как вы выразились, «ступать»? Я не помню ни имени своего, ни адреса.
— Все вы помните. Хватит паясничать. У вас, вероятно, какие-то серьёзные неприятности, и вы решили здесь у нас отсидеться, переждать.
— Да, — смиренно кивнул он, — у меня правда неприятности. Я забыл, кто я. Пожалуйста, вы можете меня выписать. Я выйду, сяду на лавочку и буду сидеть, поскольку идти мне некуда. Апрель в этом году холодный, ночью заморозки. Я простужусь и умру. Вы будете виноваты. Кстати, кошка Дуся нашлась?
— Нет.
— Так я и думал. Весна. А выписать меня без диагноза вы не имеете права. Но диагноз в психиатрии — понятие относительное. Пожалуйста, я могу изобразить психопата, буйного или тихого, какого хотите. Помните, как в фильме «Полет над гнездом кукушки»?
Тут он скорчился, открыл рот, закатил глаза и принялся трястись.
— Перестаньте, — поморщилась Ольга Юрьевна, — Николсона из вас не получится.
— Я и не претендую.
— А на что вы претендуете?
— На помощь. Всего лишь на вашу профессиональную помощь. Помогите мне вспомнить, кто я. Не исключено, что вы правы и я пытаюсь здесь спрятаться. Но вряд ли от каких-то внешних проблем. Скорее всего, от внутренних. От себя самого. Я жутко себе надоел, я смертельно устал быть собой, и у меня в голове что-то заблокировалось. Своего рода самоубийство, но не физическое, а духовное.
Несколько секунд Ольга Юрьевна смотрела на него задумчиво, словно увидела впервые.
— Значит, вы всё-таки хотите вспомнить?
— Ну как вам сказать? — Он нахмурился, опустил голову. — У вас здесь очень плохо пахнет. Вы привыкли, принюхались.
— У нас здесь дом скорби, а не парфюмерный магазин.
— Да-да, я понимаю. Но именно запах — один из главных стимулов для меня. Я хочу вернуться домой, почистить зубы, принять душ, одеться во все чистое, неказённое, выспаться, наконец.
Оля встала, подошла к шкафу. На верхней полке лежала коробка с гигиеническими наборами для одиноких больных. В пластиковом пакете зубная щётка, маленький тюбик пасты, гостиничное мыльце. Месяц назад клиника получила три сотни таких наборов от Международного красного креста, вместе с одноразовыми шприцами, постельным бельём, пижамами. Сейчас осталось всего четыре набора. Их потихоньку растаскали няньки.
Чтобы добраться до верхней полки, пришлось встать на стул. Карусельщик смотрел на неё так, что захотелось дать ему по физиономии.
— Вот, возьмите. — Она бросила пакет с набором ему на колени, заперла шкаф.
— Премного благодарен. И отдельное спасибо, что дали полюбоваться вашими прелестными ножками.
— Слушайте, хватит паясничать.
— Фу, как грубо! У вас дурное настроение? Вы плохо выспались? Вы, вероятно, спите с мужем? Он храпит?
Ольга Юрьевна не ответила. Вопрос завис, стало тихо. Они смотрели друг другу в глаза.
Карусельщик паузы не выдержал. Отвёл взгляд, уставился на настенный календарь и, стараясь придать своему голосу бархатную мягкость, произнёс: