— Мама, ты придёшь, наконец? — просипел в трубке голос сына. — У меня горло болит, а Катька даже чаю не может сделать. Сует мне этот градусник. Я и без градусника чувствую, что не меньше тридцати восьми.
— Андрюша, лежи спокойно и не злись. От этого будет только хуже. Что ещё болит, кроме горла?
— Голова. И тело все ломит. Мам, приходи скорей, пожалуйста, мне правда плохо.
— Мама, ну в чём дело? — трубку вырвала Катя. — Это связано с тем, что сегодня утром по телевизору показывали? С трупом девочки, да? Тебе звонил Дима Соловьёв? Ты опять будешь заниматься маньяками? Ты же обещала!
— Катюня, ты поставила ему градусник? — Оля старалась говорить спокойно, но еле сдерживалась.
Так сложилось в её семье, вернее, она сама так все сложила, что дети и муж считали её своей собственностью. Полтора года всем было удобно, что мама сравнительно рано возвращается с работы, не так сильно устаёт, не сидит ночами на кухне за компьютером. Сейчас ничего ещё не произошло, а Андрюха уже заболел, и Катя злится, чуть не плачет.
— У меня съёмка на телевидении, — произнесла Оля самым жёстким тоном, на какой была способна, — программа «Тайна следствия». Сегодня съёмка, завтра эфир. Тебе, Катюня, придётся заварить для Андрюхи липу с ромашкой, а для себя ты можешь пожарить картошки или возьми пельмени в морозилке. Все, мне надо собираться. Позвони, пожалуйста, когда измеришь ему температуру.
— Так я и знала! — выкрикнула Катя. — Между прочим, пельмени кончились, а картошка вся проросла! И у меня, кажется, тоже температура. Голова раскалывается и тело ломит!
— Есть макароны и гречка. Катя, успокойся сейчас же. Прекрати. Убили ещё одну девочку. Ты понимаешь это или нет?
— Убийствами занимается милиция и прокуратура. При чём здесь ты?
— Все, я сказала, успокойся.
— Это ты успокойся, мамочка! Ты нас вообще не любишь, ни капельки!
В трубке послышались частые гудки. Оля захлопнула телефон.
Из окна ординаторской видны были ворота. Возле будки охранника стоял синий «микрик» с эмблемой телеканала. Оставалось всего пятнадцать минут, чтобы высушить волосы и одеться.
Глава пятнадцатая
— Я вспомнила про пустышку, — произнёс хриплый незнакомый женский голос.
Соловьёв не сразу понял, кто говорит. Физкультурница Майя была так возбуждена, что забыла представиться.
— Не знаю, насколько это важно, но я вспомнила. Пустышка Никиткина. Никитка — сводный брат Жени. Ему четыре месяца. Женя его очень любит… то есть любила. Иногда гуляла с ним. Положила соску в карман и с тех пор таскала, все забывала отдать. Слушайте, может, я не вовремя? Вы сказали, если что-нибудь вспомню, звонить в любое время.
— Да, спасибо. Как Нина?
— Напилась и спит. Я не знаю, хорошо это или плохо. У неё были серьёзные проблемы с алкоголем, она лечилась два года назад. И до последнего времени держалась.
— А сейчас сорвалась, — пробормотал Соловьёв и, прижимая трубку к плечу, насыпал в чашку растворимый кофе, сахар.
— Сорвалась. Это вполне понятно. Не представляю, как она будет жить дальше. Она ведь совершенно одна. Знаете, я догадываюсь, откуда у Жени столько денег. Не хотела говорить, во-первых, при Нине, во-вторых, я тогда ещё не до конца осознала, что девочки больше нет.
— Да. Я вас слушаю.
— Женя лет с двенадцати встречалась со взрослыми мужчинами. И они платили ей.
— Откуда вам это известно? — Соловьёв чуть не расплескал кофе, пока нёс чашку к столу.
— Неважно. Это к делу не относится. Но я знаю точно.
— И всё-таки, откуда? — спросил Соловьёв. — Поймите, то, что вы сказали, — очень важно. Я должен знать, насколько достоверна эта информация.
Майя вдруг перешла на шёпот.
— Я сейчас, по телефону, не могу. Но информация точная. Возможно, кто-то из них её и убил. А устроила это все Маринка.
— Кто, простите?
— Ну последняя жена Качалова. Вы её видели?
— Да.
— Значит, уже имели счастье. Она небось сокрушалась, жалела Женечку. Учтите, все это гнусное лицемерие. Я не удивлюсь, если окажется, что она напрямую причастна.
— К чему?
— К убийству, вот к чему! Женечка была для неё, как кость в горле. Если кому и выгодно, чтобы девочки не стало, так только ей, этой проклятой стерве! Ой, не могу больше говорить. Нина встала, идёт сюда. Учтите, она ничего не знает!
— Подождите, Майя, вы завтра утром можете подъехать ко мне в управление?
— Нет.
— Почему?
— Мне к восьми утра на работу. Я не могу опаздывать. Только устроилась. У меня сейчас испытательный срок.
— Но у вас будет повестка, официальный документ.
Рядом пьяный голос простонал:
— Майка! Где ты, твою мать?! С кем ты там треплешься? Давай выпьем, блин, ну, Майка! У нас что, коньяк кончился, на хрен?
— Сейчас, Нинок, сейчас иду, солнце моё! — крикнула в ответ Майя и зашептала в трубку: — Слушайте, давайте сделаем так. Она заснёт часа через два, я выйду, а вы подъедете к девяти. Это не поздно? Мы поговорим или в машине у вас, или в кафе зайдём. Хорошо?
Всё та же ночь, но уже светает. Очень холодно. Время как будто остановилось.
Опять пишу. Уснуть не могу. Первый раз со мной такое. После этого безымянного киборга всё-таки невыносимо тошно. Я как будто до сих пор чувствую на своей коже его пальцы.
Он сразу зашёл в ванную и вышел с размалёванной рожей. Я даже, кажется, заорала, когда увидела его. Зелёно-коричневые полосы, пятна. Наверное, так выглядит лицо полуистлевшего трупа. Я спрашиваю: что это? Он оскалился и говорит: камуфляжная окраска кожи. Так маскируются разведчики в тылу врага. Мы с тобой поиграем. Я разведчик, ты пленный враг.
Я решила: все, приехали. Вот тебе, Женечка, и псих. Сейчас начнёт пытать. Но потом до меня дошло. Он просто боится, что в спальне есть жучок, скрытая видеокамера. На самом деле правильно боится. Камера точно есть. Вот только где, не знаю.
Потом он меня раздел и стал трогать. Ощупывал, осматривал, изучал, как-то по-медицински или по-людоедски. Было такое ощущение, что я для него вроде редкого экспоната, существо другой породы, не человеческой. Меня трясло от него, такой он холодный.
У меня вообще иногда бывает: я вдруг чувствую людей, вижу, что там у кого внутри. Снаружи у всех все нормально, примерно одинаково: кожа, мышцы. А внутри по-разному. Вот у киборга, например, камень или пластик сверхпрочный космический и шарниры. А в башке маленький пультик, центр управления. Технология будущего, блин. У Ника под кожей дрожит липкое красное желе. Клюква, что ли? Он нежный, но всё-таки не совсем живой. Технология прошлого. У Марка — ох, там вонючая чёрная грязь, ледяная слизь, болотная гуща. Технология ада. Но, в общем, это ерунда. Меня иногда глючит, без всякой аптеки, от тоски, от страха.
Что будет, когда V. узнает о ребёнке, я могу представить. Но что будет, если он узнает об остальном? О Марке, о Нике, обо всех старперах, что они со мной делали и что я делала с ними? Вдруг он станет подозревать, что это не его ребёнок? Не хочу об этом думать, не желаю! Почему обязательно он должен узнать о моей прошлой жизни? Ник ведь ни о чём не догадывался, хотя мы встречаемся уже два года. Если бы я сама не рассказала ему, он бы, наверное, так и считал себя первым и единственным.
Ой, блин! А может, не надо было рассказывать? Не понимаю, что на меня нашло? Взяла и вывалила на него, беднягу, все дерьмо, которое накопилось за четыре года. Я даже не думала о последствиях, когда стала его грузить своими проблемами. Просто больше не могла держать это в себе. Мне ведь некому поплакаться в жилетку, а так иногда хочется, ужас!
Конечно, я не такая дура, чтобы говорить всю правду Нику. Я навешала ему три кило лапши на уши, будто Марк меня с самого начала шантажировал, пугал, что перешлёт кассеты маме, папе, в школу.
Хотя, если честно, это и не совсем лапша.
Какое было у Ника лицо! Я ещё подумала, если он найдёт Марка, он его убьёт, придушит собственными руками. А что, кстати, неплохой вариант!