— Старуха Славушка поможет тебе думать и чувствовать, как Молох.
— Но у Молоха не было в детстве злой старухи, — однажды возразила Оля, — у него совсем другие проблемы. Мама его обожала, наверное, была ещё и бабушка, добрая, заботливая. Они сдували с него пылинки, баловали, закармливали жирным и сладким. Он родился после войны, мама и бабушка знали, что такое голод, и еда казалась им символом здоровья, счастья, любви. Но была девочка, которая посмеялась над ним из-за его импотенции. Он убил её за это. Постоянным травмирующим фактором стали не внешние обстоятельства, а его собственная ущербность, его неспособность решить свои внутренние проблемы на внутреннем уровне. Его бездарность и слабость. Миазмы зла были в нём самом.
Кирилл Петрович вдруг взбесился, стал кричать:
— Откуда ты знаешь? Что ты чушь несёшь?
Оля всего лишь повторила то, о чём писала в поисковом профиле. Кирилл Петрович всегда терпимо относился к чужому мнению, но тогда вдруг сорвался. Лицо побагровело, на лбу вздулись синие жилы. На миг Оле показалось, что он сейчас кинется на неё с кулаками, даже стало не по себе, что они одни в кабинете. Но, конечно, он не кинулся, вылетел вон, хлопнув дверью.
А на следующий день стало известно, что новый министр подписал приказ о прекращении финансирования и роспуске группы профессора Гущенко. Кирилл Петрович сорвался потому, что уже знал о приказе. Более того, знал, что именно Оля косвенно виновата в этом. Ей пришла в голову идея о связи убийств с индустрией детского порно. В результате вскрылась сеть «Вербена», разразился скандал, полетели чиновничьи головы, и новый министр решил ликвидировать всю группу.
Прежний министр обожал все западное, американское, и пытался реформировать структуру МВД по образу и подобию полиции США. Новый объявлял себя патриотом и говорил, что для России унизительно подражать Западу. Институт профайлеров считал шарлатанством, пустой тратой денег и времени.
Впрочем, взаимное раздражение внутри группы к тому моменту достигло точки кипения. Гущенко собрал, как он сам выражался, «штучных» людей. Каждый внутри себя был гений. Каждый считал свою версию единственно верной и не желал слушать других. Когда Оля заявила, что видит определённую связь между старой, вроде бы раскрытой серией Давыдовского душителя и серией Молоха и даже не исключает, что убийца — один и тот же человек, над ней стали откровенно издеваться.
Дима предупредил её тогда: не говори им. Она не послушала и получила по полной программе.
— Интересно, а чем же он занимался с восемьдесят шестого по две тысячи третий? Кроликов разводил? Пейзажи рисовал? У маньяков не бывает таких долгих периодов бездействия. И как тогда быть с твоей идеей о миссионерстве Молоха и детском порно? Или ты считаешь, что слепые сироты из Давыдовского интерната тоже снимались в голом виде?
Она не возражала. Может быть, включалась старая фобия, страх толпы? Она терпеть не могла коллективных заседаний, собраний. Каждый из её коллег по отдельности был умным и вовсе не агрессивным человеком, но как только они собирались и начинали что-то обсуждать, превращались в толпу.
— Давайте думать вместе! — командовал Кирилл Петрович.
Оля ничего не могла делать по команде, вместе, тем более думать.
— А ты скорчи умное лицо и говори: «Мг-м», — советовал Дима.
Она не жаловалась ему, что не может работать в группе. Он и так знал это.
Они с Димой до сих пор понимали друг друга с полуслова и вообще без всяких слов. В детстве у них была такая игра. Они шли по улице на расстоянии не меньше десяти метров друг от друга, она впереди, он сзади, или наоборот. Тот, кто шёл вторым, мысленно просил первого: остановись! И первый останавливался. Второй чесал нос, шевелил бровями, показывал язык, тянул правой рукой себя за левое ухо, и первый, не оглядываясь, делал то же самое.
Ни у кого ничего подобного не получалось. Ни у кого, кроме её детей-близнецов, у Андрюши и Кати, и то, когда они были совсем маленькими.
«Я существовала столько лет, не думая о Димке. На самом деле, в тот мокрый июльский день я исковеркала себе жизнь. Я все эти годы тосковала по нему, но боялась признаться себе в этом. А потом, когда мы встретились и стали работать вместе, я просто больше не могла себе врать. Дима Соловьёв — единственный человек, которого я любила и люблю до сих пор. Мы расстались. В этом только я виновата. Не мама, не Саня. Я. Ну и что с того? Что дальше? У меня двое детей, Саня их отец».
Она знала, что Дима сейчас сидит у себя в конторе, один в кабинете, уткнувшись в компьютерный монитор, пытается добыть и переварить очередную порцию информации и злится на себя потому, что ждёт её звонка. Но сам, конечно, не позвонит ни за что. Он ведь сказал на прощание, полтора года назад:
— Если захочешь меня видеть, звони. Я сам не буду.
Оля очень хотела его видеть, каждый день тянула руку к телефону и отдёргивала, как будто её било током. Позвонить Диме просто так, без всякой уважительной причины, значило начать все заново. А это невозможно.
— Невозможно, невозможно, — шептала Оля, пробуя на вкус это скользкое слово.
Исцарапанный пластик кухонного стола, дверца шкафа с отбитым уголком, тишина коридора, тёплый мрак комнат, в которых спят муж и дети, всё вдруг показалось маленьким, беззащитным, обиженным. Старая квартира, семейное гнездо, где давно пора делать ремонт, никто не хочет мыть полы и посуду, подтекают краны, гудит холодильник, грохочет стиральная машина, прорастает картошка, в последний момент теряется чей-нибудь второй носок, вечно занят телефон и орёт телевизор.
У детей начинается переходный возраст. Они постоянно ссорятся, мирятся, выясняют отношения. Им срочно нужно купить по новому мобильному телефону с видеокамерой, по ноутбуку, по паре роликов и ещё полный набор летней обуви и одежды, поскольку оба выросли за год и ни во что не влезают.
Андрюша пытается говорить басом, и от этого у него першит в горле. Он отрастил чуб до носа, сутулится и встряхивает головой, откидывает свой чуб резким независимым жестом. Кате какая-то добрая подружка сказала, что у неё квадратная фигура. Теперь она не ест хлеб и упорно каждое утро делает свою сложную гимнастику. Андрюша живёт в наушниках, из которых слышится вой, грохот, шаманское бормотание. Катя без конца заполняет какие-то анкеты в глянцевых журналах для девочек. «Узнай свой характер!», «Хорошая ли ты подруга?», «Что мешает тебе избавиться от комплексов и стать крутой?». Лёжа на полу посреди комнаты, Катя ставит плюсы и минусы, подсчитывает результаты. Она занимается этой ерундой потому, что ей не хватает внимания, общения. Узнать себя в этом возрасте можно, если много говорить о себе вслух, так, чтобы слушали, не упуская ни слова, вникали во все мелочи, которые посторонним кажутся чепухой.
— Твоих маньяков и психов ты любишь больше, чем нас! — крикнул однажды Андрюша.
Именно после этого она ушла из судебной медицины. Дело ведь не только в том, что разогнали группу Гущенко. Она могла остаться в институте и очень хотела остаться. Но опять сработала старая идиотская формула: «Определи, что ты хочешь, и поступай с точностью до наоборот».
— Ты спать собираешься? — Саня возник на пороге, сердитый, бледный, в своём заношенном халате и рваных шлёпанцах.
— Сейчас иду. Ты ложись, Санечка, не жди меня.
— Сидишь тут, дымишь, как паровоз, мёрзнешь. — Он шагнул к ней, обнял, уткнулся носом в её макушку и пробормотал чуть слышно: — Оля, у нас все плохо, да?
— Почему? У нас всё замечательно.
— Ты уверена?
— Конечно, Санечка.
Глава двадцать вторая
Если бы собаки умели говорить, американский водяной спаниель Ганя сейчас произнёс бы следующее: