— Тебе не стыдно, Соловьёв? Ты знаешь, который час? Половина третьего ночи! А из дома ты ушёл в восемь утра. Да, ты хорошо со мной погулял перед уходом. Да, ты оставил полные миски еды и воды. Но видишь, они до сих пор полные. Разве ты не знаешь, что я с детства не могу ни есть, ни пить в одиночестве? Впрочем, голод и жажда — не самое страшное. А вот что творится с моим животом, ты можешь себе представить? На моём месте любая собака давно бы все сделала дома и была бы права. Но я жду. Терплю. Что ты застыл? Да возьми, наконец, поводок! Подождёт твой мобильник. Как же я ненавижу эту маленькую тренькающую дрянь! Когда-нибудь разберусь с ней, честное слово! Между прочим, приличные люди не звонят в половине третьего.
Ганя, вероятно, именно это говорил, заливаясь лаем в прихожей, пока Соловьёв пытался одной рукой пристегнуть карабин к ошейнику. В другой руке у него был телефон. А в телефоне звучал голос оперативника Антона Горбунова. Из-за обиженного собачьего лая Соловьёв почти не слышал его.
— Я нашёл Вазелина! — кричал Антон. — Куваев Валентин Фёдорович, шестьдесят второго года рождения! Тот самый, который в телефоне! Я сейчас в ночном клубе, на его концерте!
Наконец они оказались во дворе. Ганя тут же решил первую проблему, задрал ногу на колесо шикарного джипа. Потом рванул вперёд, чуть не навалил кучу прямо на асфальт, еле дотянул до земляного газона, встал поудобней, сосредоточился и весь отдался процессу. Взглянув на выражение собачьего лица, можно было понять, что такое счастье, в самом высоком, философском смысле этого слова.
Антон ждал указаний: следует ли сразу допросить Вазелина как свидетеля, или лучше сначала установить за ним скрытое наблюдение, повести его несколько дней.
— Тут полно малолеток, они все вешаются ему на шею, — возбуждённо, громко шептал Антон, — наркотой торгуют открыто, в сортире нюхают, колются. По-моему, Вазелин псих. Вы бы послушали его песенки! Сплошное садо-мазо!
— Да, я слышал, — хмыкнул Соловьёв, — но это ещё ничего не доказывает. Не спеши с выводами, Антоша. Проверь, водит ли он машину. Попытайся выяснить, где он находился в ночь убийства.
— Машину водит. У него «Хонда». В ночь убийства никаких концертов не было, а находился он в Москве. Не женат, детей нет, живёт один. Иногда у него ночует женщина, вроде администратора его, что ли, ну и любовница по совместительству. Отношения у них сложные. Вообще, он сейчас на сильном взводе. Ведёт себя странно. Всё время озирается, будто ищет кого-то в толпе или боится.
— Представься корреспондентом. Попробуй договориться об интервью. Прощупай его для начала, а там видно будет.
Соловьёв убрал телефон. Ганя отошёл на пару метров от дымящейся кучи, несколько раз символически лягнул землю задними лапами и застыл, вопросительно глядя на хозяина.
Диме очень хотелось домой, но он чувствовал себя виноватым перед собакой. Спустить Ганю с поводка он не рискнул. Раньше спускал, но неделю назад именно на этом перекрёстке, ночью, какой-то шальной водила сбил насмерть соседского пса, приятеля Гани, скотчтерьера Бади. Конечно, можно было пройти пару кварталов до небольшого пустыря, который когда-то был спортивной площадкой, а теперь стал собачьей, дать Гане набегаться перед сном, но у Соловьёва закрывались глаза. Он попытался договориться с Ганей.
— Завтра приедет Люба. Она отведёт тебя на площадку, и ты набегаешься, сколько душе угодно. А сейчас прости, брат, мы пойдём домой.
Соловьёв врал. Люба вряд ли придёт. На самом деле отношения их зашли в тупик, а скорее всего, кончились. Она ждала от него предложения руки и сердца. Он не предлагал. Она обижалась, он не пытался помириться. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что морочит ей голову, и больше не морочил.
Ганя сел, визгливо гавкнул: нет! И положил лапу на поводок. Как будто понял, что хозяин врёт.
— Да! — сказал Дима. — Мы пойдём домой. Я очень устал. Мне вставать в семь.
— Нет! — возразил пёс.
Дима всё-таки сдался. На самом деле, не так плохо подышать перед сном. Погода вполне приличная, дождь кончился, только ветер какой-то сумасшедший.
На площадке было пусто. Он спустил Ганю с поводка, присел на бревно, хотел закурить, но раздумал. Сегодня выкурил пачку, не меньше. Надо бросать. Одышка появилась, во рту противно. «Вот поймаю Молоха и после первого допроса выкурю последнюю в жизни сигарету».
В современном американском кино, если герой курит, значит, он злодей. Когда удавалось выкроить пару часов, поваляться на диване, посмотреть какой-нибудь боевичок или триллер, Соловьёв почти сразу угадывал, кто в финале окажется убийцей или, в лучшем случае, коварным предателем, пособником главного преступника.
Первым претендентом был курильщик. Вторым — герой мужского пола с зализанными волосами, с хвостиком на затылке, в кожаной одежде, с маленькими глазками и толстым лицом. Изредка случается, что курит один из второстепенных героев, какой-нибудь сложный, с запутанной биографией, не совсем положительный, но и не отрицательный. Однако он обязательно погибает или бросает курить.
В триллерах курящая девушка обречена стать жертвой маньяка, а некурящая имеет шанс уцелеть.
Что касается положительных героев обоего пола, то им дозволено выпить, даже свински напиться изредка, конечно, по уважительной причине. Не запрещается иногда переспать с кем-то случайно. Это придаёт характеру живость и пикантность. В прошлом, в студенческие годы, положительные герои могли баловаться травкой, это свидетельствует о тонкости натуры. Но курить обычные сигареты — нет. Ни за что на свете!
— Видишь, курят только отрицательные! — язвительно замечала Люба, когда они смотрели кино вместе.
— А кто тебе сказал, что я положительный? — усмехался Соловьёв.
Сидя на бревне, Соловьёв почти задремал. На нём была старая куртка с капюшоном. Он согрелся, глаза стали закрываться, в голове закрутился какой-то антиникотиновый триллер.
— Да, я, конечно, отрицательный, — бормотал он сквозь дрёму, — я сплю, как бомж, на улице. Не бросаю курить, не женюсь на Любочке, постоянно мучительно думаю о немолодой замужней женщине с двумя детьми, которая двадцать лет назад меня предала, променяла на лысого хмыря Филиппова и теперь живёт с ним, словно никогда ничего у нас не было. Я не могу поймать Молоха. Я чувствую его где-то рядом. Анонимный порнограф, печальный дипломат Зацепа, эрудированный сводник Грошев, псих Вазелин с песенками «садо-мазо». Кто из них? Никто. Каждый может знать что-то, может быть косвенно причастен. Но Молоха среди этих четверых нет.
Возможно, Молох есть в числе абонентов, которые остались в телефоне девочки, но там он обозначен не цифрами, а словами: «Нет номера». На какой-то заправке ему заливали бензин. В какой-то аптеке он покупал детское масло. Он — пользователь Интернета. У него паспорт с московской пропиской. У него диплом о высшем образовании, не исключено, что красный диплом. Он положительный, законопослушный гражданин. Автовладелец и ответственный квартиросъёмщик. В ближайшее время он убьёт следующего ребёнка.
Ганя трусил по площадке, энергично нюхал твёрдую землю, поднимал лапу и метил клочья прошлогодней травы. Для него это было чем-то вроде вечерней программы новостей. Собачий нос жадно вбирал информацию: что здесь произошло за долгий день. Кто забегал из знакомых, из чужих; из домашних и бродячих. У кого течка, и какие в этом смысле лично у него, у красавца Гани, пса в расцвете кобелиных сил, могут быть перспективы. Пару раз он подбегал к Диме, тыкался носом ему в ладонь, улыбался, размахивал хвостом. «Видишь, я был прав, как всегда. Тебе самому нравится гулять, и домой совсем не хочется».
Соловьёв гладил его кудрявую голову, что-то бормотал. Он почти отключился. Было тихо, тепло в старой куртке. Усталость и недосып навалились разом. Наверное, он просидел бы так ещё час, если бы не резанула по мозгам оглушительная музыка из проезжавшей машины: