— Как долго ты намерен здесь торчать, ублюдок? — прошептала Ика, собирая с пола содержимое своей сумочки.
В ответ он издал глухой горловой звук и хлопнул себя по коленке. Одна из команд забила гол.
Странник так и не понял, спал ли он этой ночью. Но не важно. Он чувствовал себя отдохнувшим, полным сил. У него осталось время на утреннюю пробежку.
В спортивном костюме, в кроссовках, с плеером, пристёгнутым к поясу, он вышел из подъезда, приветливо поздоровался с молодой соседкой, помог ей спустить с крыльца коляску. Младенец в коляске заплакал, увидев его.
— Ну что ты, что? — сказала его мать. — Дядя хороший, добрый.
Младенец заплакал ещё громче.
Странник включил плеер. Из наушников зазвучала «Симфония №5» Шуберта. Теперь он ничего не слышал, кроме этой бодрой торжественной музыки и собственных мыслей. Он думал о женщине-оборотне, уже без страха, но с удовольствием, как о своей добыче. Тянулись незримые прочные нити между ним и ею. Связь возникла давно, нити скручивались в тугую спираль, опутывали Странника, мешая двигаться вперёд, выполнять свою святую миссию.
Спираль — знак змеи, искушения, женского коварства. Плоть оборотня — темница ангела, который до сих пор жив и страдает многие годы.
Обычно они умирают внутри гоминидов, когда те совсем юные. Но здесь особый случай. Жизнь ангела внутри оборотня поддерживается для достоверности образа, для того, чтобы в глазах светилось что-то человеческое. Надо отдать должное злым силам вечной ночи, они это здорово придумали.
Странник долго не мог понять, что она такое на самом деле. У гоминидов не бывает острого чутья, им не свойственна гибкость и лёгкость мысли. Гоминиды видят и слышат только себя, каждый как будто окружён зеркалами, в которые готов глядеться бесконечно, не замечая ничего, кроме собственного отражения в разных ракурсах.
И пахнут они совсем иначе.
Сначала ему казалось, что она человек, как он. Она умела слушать других. Вокруг неё не было зеркальных стен. Иногда ему даже хотелось рассказать ей все о себе и казалось, что она поймёт. Но он не сделал этого, он вовремя догадался: она не человек. Оборотень. И залёг на дно на восемнадцать месяцев.
Больше такого не будет. Она ответит за все. За свою ложь и за его иллюзии, за своё дьявольское чутьё и за его унизительный страх.
Кроссовки мягко пружинили по влажному асфальту. Крепкий широкоплечий мужчина в светлом спортивном костюме бежал по скверу. Он был красив, и знал это. Седина, жёсткие мужественные морщины делали его ещё привлекательней. От него веяло силой, здоровьем, благополучием.
Две девушки, проходившие мимо, оглянулись. Он улыбнулся им. Они замешкались, заулыбались в ответ. Он помахал рукой и побежал дальше, чувствуя, как они на него смотрят. Две мёртвые самки. Две тени в мире вечной ночи. Пусть себе идут, ангелы в них давно задохнулись.
Странник увеличил звук. Симфонический оркестр играл «Симфонию №5» в его честь. Голоса скрипок пели бодро и весело, как поют освобождённые ангелы на небе. Скоро к ним присоединится ещё один.
В половине девятого утра Зацепу разбудил тихий рык резервного мобильника. Накануне вечером, после выполнения своих супружеских обязанностей, Николай Николаевич дождался, когда заснёт довольная жена, отключил звонок и поставил аппарат на режим вибрации.
Сейчас аппарат рычал у него под подушкой. Зацепа выскользнул из постели, на цыпочках ушёл в гостиную.
— Надо срочно встретиться, — произнёс приглушённый голос Гроша.
— Что-нибудь случилось? — спросил Зацепа, с трудом сдерживая нервный зевок.
— Случилось.
— Ну давай, говори. Он появился в квартире?
— Нет. Он не появлялся и вряд ли теперь появится.
— Как это? Я не понял.
— Слушай, Коля, я через двадцать минут буду ждать тебя в кафе напротив твоего дома. Знаешь, это, французское, возле супермаркета, забыл, как называется. Придёшь, все расскажу.
— Куда ты так рано? — спросила сонная Зоя, когда он после душа прошёл на цыпочках через спальню в гардеробную, за одеждой.
— Позвонили с работы. Спи.
— Да что такое, в самом деле! — Зоя резко села на кровати. — Без десяти восемь, у вас там пожар, что ли?
— У нас предвыборная кампания Лаврентьева. — Зацепа скинул халат и запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.
— Лаврентьева? Ты что, собираешься пиарить эту сволочь?
— Почему сволочь? Нормальный политик, как все. — Зацепа влез наконец в брюки, но молния заела.
Зоя сползла с кровати, принялась ему помогать.
— Конечно, все политики мерзавцы, но Лаврентьев — это что-то особенное. Смотри, Коля, будь осторожней.
— Да почему, объясни?
— Потому, что он педофил. — Зоя со стоном зевнула и слегка похлопала ладонью по его ширинке. — Я бы их всех кастрировала.
Зацепа натянул пуловер и спросил равнодушно:
— Заинька, откуда ты всё знаешь? Кто тебе сказал, что Лаврентьев педофил?
— Валюшка сказала. Мы позавчера встретились с ней в салоне, а потом вместе пообедали.
Валюшка, близкая подруга Зои, известная дама-политик, возглавляла одну из думских фракций и как раз недавно пыталась провести поправки к законам, ужесточающие уголовную ответственность за распространение порнографии и совращение малолетних. В одном из толстых журналов, принадлежащих «Медиа-Прим», было напечатано интервью с ней, где она довольно туманно объясняла, почему Госдума категорическим большинством отвергла её поправки, рассказывала, как ей угрожали, как пытались взорвать её машину.
— Ты разве не читал её интервью? — Зоя ещё раз зевнула, чмокнула Зацепу в щеку и вернулась в кровать.
— Читал. Но при чём здесь Лаврентьев? Она не назвала ни одного конкретного имени, только общие слова.
— Конечно. Она же не самоубийца. Эй, ты куда? А поцеловать?
Пришлось вернуться, подойти к Зое. Когда он наклонился, она обхватила его за шею и притянула к себе.
— Заинька, прости, я ужасно спешу! — Он попытался вырваться, но хватка у его жены была крепкая.
Через двадцать минут он опять влез в штаны и натянул пуловер, бормоча извинения:
— Ты же знаешь, Заинька, утром, особенно в спешке, у меня ничего не получается.
— Да, Коля, поспешишь — людей насмешишь. — Она зевнула и отвернулась.
Кроме Гроша, в кафе никого не было. Зацепа заказал себе кофе и горячие булочки с маслом. Грош медленно тянул свежий апельсиновый сок.
— Мы, кажется, нашли его, — сообщил он с широкой, ясной улыбкой.
— Где?
— В психушке. Надо, конечно, кое-что уточнить, но, скорее всего, это он. Ты оказался прав, когда сказал о сводках происшествий. Все сошлось. Мои люди, которых ты назвал кретинами, вычислили каждый его шаг. — Грош вдруг замолчал, отвернулся и стал смотреть в окно.
— Давай, Мотя, выкладывай, не томи, — прошептал Зацепа.
— Нет, Коля, сначала ты выкладывай, — Грош покачал головой и неприятно усмехнулся, — это сейчас значительно важней.
— Что?
У Зацепы глаза на лоб полезли от такого тона, а Грош продолжал, как ни в чём не бывало:
— Ты вроде бы взрослый человек, Коля, профессиональный дипломат, умный, хитрый. Чего же ты так вляпался, мой дорогой?
— Слушай, ты можешь без дурацких намёков? — рассердился Зацепа. — Я сам знаю, что вляпался, потому и обратился к тебе за помощью.
— Коля, некогда болтать, давай-ка ты честно, без фокусов, расскажешь мне, что произошло на самом деле.
— Я уже все рассказал. Мне нечего добавить.
— Уверен?
— Абсолютно.
— Ну тогда повтори. А то я забыл.
— Мотя, что за тон? Я заплатил тебе аванс.
— Я могу вернуть деньги, прямо сейчас. Хочешь? Они у меня с собой.
— Не понимаю, тебе мало, что ли? Так бы сразу и сказал. Что ты все крутишь?
Официантка принесла кофе и булочки для Зацепы, ещё один сок для Гроша. Когда она отошла, Грош заговорил, медленно и так тихо, что Зацепе пришлось перегнуться к нему через стол.
— Ты сказал, Коля, что случайно переспал с девушкой, которая оказалась малолеткой. На тебя нашло затмение. Ты никогда раньше не изменял своей жене и никакой патологической тяги к маленьким девочкам не испытываешь. Но тебе страшно не повезло. Она, эта малолетка, буквально силой затащила тебя, бедного, в койку в какой-то чужой квартире, а потом оказалось, что она снимается в детском порно, и её хозяин стал тебя шантажировать. Так? Я ничего не упустил?