Зацепа молча кивнул и принялся размешивать сахар в чашке.
— А скажи, пожалуйста, Коля, чего ради ты второй год подряд снимаешь квартиру на Профсоюзной?
— Откуда ты знаешь?
— Ну привет! — Грош противно, визгливо рассмеялся. — Я же сам тебе это устроил. Да-а, Коля, совсем плохи твои дела!
Зацепа взмок. Он вспомнил, что именно Грош познакомил его с хозяйкой квартиры в доме напротив спортивного центра. Он не рискнул обращаться ни к кому другому и тем более искать квартиру через Интернет или газеты. Грош, как сейчас, так и тогда, казался ему самым надёжным человеком, может, даже единственным из его знакомых, кто умеет держать язык за зубами.
Что же получается? Грош ведёт двойную игру? Он сам поставил там скрытую камеру? Он давно знаком с этим Марком? Они в сговоре и вместе раскачивают его, Зацепу? Вон, как он смотрит в глаза, не моргая, будто прямо в душу хочет влезть. А там, в душе, между прочим, все ещё живой, корчится и стонет Кастрони.
— Вспоминай, Коля, как ты мог наследить? Что ты ей дарил? Где ты с ней появлялся? Кому она могла рассказать о тебе? Ну давай, Зацепа! Она знала твоё настоящее имя?
— Нет, — выдохнул Николай Николаевич, — почему ты сказал — «знала»?
— Потом объясню. Скажи, ты что, встречался с ней два года и только сейчас выяснил, что она проститутка и снимается в порно?
— Она не проститутка! — вскрикнул Кастрони. — Как ты смеешь?!
Грош рассмеялся. Смех у него был высокий, почти женский. Воспользовавшись паузой, Зацепа дал Кастрони по башке кулаком и заставил заткнуться.
— Мои люди ждут звонка, — сказал Грош. — От того, что ты сейчас скажешь, зависит, как они станут действовать дальше. Я должен понять, можно тебя отмазать или нет. Учти, времени совсем мало. Решение надо принимать сейчас, сию минуту.
— Что значит — отмазать? Что ты хочешь от меня услышать?
— Правду, Коля. Только правду. Ты что, серьёзно ни о чём не догадывался?
— Нет. Пока она сама не рассказала, я не мог себе представить!
— Ну ты даёшь! Что, нельзя было заранее подстраховаться? Почему ты сразу мне не сказал, не объяснил, зачем тебе понадобилась эта хата на Профсоюзной и чем ты там намерен заниматься? Я бы проверил девчонку и предложил бы тебе другие варианты, более разумные, безопасные. Я же представить не мог, что ты — один из нас. Когда ты снял квартиру, я думал, у тебя нормальная взрослая любовница.
— Подожди, — Зацепа поморщился и замотал головой, — я не понял, что ты имеешь в виду? Из кого — из вас?
— Коля, возьми себя в руки, — Грош тяжело вздохнул, — все ты прекрасно понял. Если тебя тянет к малышам, к девочкам или мальчикам, это нормально. Ты не один такой. Просто не надо терять голову, распускать сопли, становиться сентиментальным и выдумывать высокие чувства там, где происходит обычная сделка. А ты подставился. И косвенно подставил всех нас. Ладно. Об этом после. Значит, ты ей своего настоящего имени не называл? Ну давай, подробней.
— Она думает, что я итальянец. Я никогда не говорил с ней по-русски.
— Так. Молодец. Отлично. Где вы бывали вместе?
— В ресторанах. В бутиках. В Серебряный Бор ездили, на пляж. Один раз были в ночном клубе.
— Хорошо. Ты знал, что она дочь Качалова?
— Да.
— И это тебя не насторожило, не остановило? Ну? Что молчишь? Или ты считал, что у тебя с этой малышкой настоящая взаимная любовь, чистые возвышенные отношения? Кстати, твой итальянский псевдоним случайно не Ромео? Это было бы здорово.
— Николо Кастрони, — взвизгнуло внутреннее нечто, на мгновение опомнившись.
— Как? — Грош захохотал. — Вот класс! Слушай, Коля, у тебя, оказывается, неплохое чувство юмора. «Кастрони» — это ведь лучший магазин деликатесов в Риме. И малышка тебе верила?
— Да… кажется, да. Я не понимаю, Мотя. Прости, я не понимаю, что происходит? К чему все эти вопросы?
— Потерпи ещё немного. Скоро объясню. Вспоминай, что ты ей дарил?
— Ничего. То есть я покупал ей одежду, давал деньги.
У Зацепы кружилась голова. Он так и не притронулся ни к кофе, ни к булочкам. Сердце его прыгало и дёргалось. Там, в сердце, в раскалённом мышечном мешке, бился в судорогах Кастрони.
— Значит, ты уверен, что никак не наследил за эти два года?
— Не знаю. Я, собственно, потому и обратился к тебе, Мотя, чтобы ты это проверил.
Грош помолчал, наконец произнёс:
— Ну, ладно. Я постараюсь довести свою работу до конца. — Он взял мобильник, набрал номер, проворчал: — Черт, они там что, уснули? Да! Ну? Понятно. Молодец. Ты все сделала правильно. Паспорт держи пока у себя, выясни, что там, по адресу прописки… Правда, что ли? Двадцать два года? Интересно… Ладно, я сам подъеду, поговорю с ней. Когда? Через час-полтора. У меня ещё дела.
— С кем — с ней? — спросил Зацепа, когда Грош убрал телефон.
— С девкой, которая в квартире. — Грош встал, вытащил бумажник, бросил на стол несколько купюр. — Все, Коля, прости, мне пора.
— Подожди, кому двадцать два года? Они сказали, ей на вид не больше четырнадцати.
— Так это на вид. — Грош криво ухмыльнулся.
— Погоди, Мотя, а с ним, с этим ублюдком, что вы собираетесь делать?
— А что бы ты хотел, Коля? Чего бы ты ему пожелал, нашему гордому одинокому другу? Долгих лет жизни? Ладно, все, давай, я позвоню.
Он направился к выходу, но вдруг остановился, оглянулся, несколько секунд странно смотрел на Зацепу. Потом открыл портфель, достал небольшой конверт из плотной бумаги, вернулся и положил на стол перед Николаем Николаевичем.
— Открой и посмотри потом. Но не сейчас, не здесь.
— Что это?
— Я сказал, потом, и желательно, чтобы рядом никого не было. Как только посмотришь, звони. Ты понял?
Грош быстро вышел. Конверт был заклеен. Зацепа хотел надорвать, но подошла официантка.
Глава двадцать пятая
Марк сидел в коридоре на банкетке. Мимо плыли тени, бормотали, хныкали. Воняло нестерпимо. Было тоскливо и душно. К больным приходили родственники. Женщины с пакетами с едой и чистым бельём. Только женщины, ни одного мужчины. Марк вдруг подумал, что в женских отделениях посетителей должно быть значительно меньше, и тоже в основном женщины. Матери, дочери, сестры.
Комнатой свиданий между завтраком и обедом служила столовая. В открытую дверь без конца заглядывали те, к кому никто не пришёл. Дежурная сестра лениво гнала их от двери, но некоторым удавалось проскользнуть внутрь и выходили они обязательно с добычей, с конфеткой, с апельсиновой долькой.
Марк не особенно испугался, когда доктор сказала про «укол правды». Что-то он слышал о таких штуках, где-то читал. Амитал-кофеиновое растормаживание. Под воздействием препарата человек на некоторое время теряет контроль над собой, окружающие кажутся лучшими друзьями, благожелательными, милыми, хочется говорить, говорить. Ну что ж, больной по прозвищу Карусельщик готов болтать сколько угодно. Он потопит их в бредовом трёпе.
Их проблема в том, что слишком маленькая доза растормаживает недостаточно, а слишком большая вызывает обморочный сон. Найти оптимальный вариант сложно, даже опытные специалисты ошибаются. Да и вообще, вряд ли дело дойдёт до укола.
Здесь сумасшедший дом, не только в прямом, но и в переносном смысле. Врачей, медсестёр, санитаров явно не хватает, зарплаты маленькие, работать никому не охота, всем все пофигу, и пока фрау доктор вспомнит о нём, о неизвестном больном, которого считает здоровым, он просто смотается отсюда, и все дела.
«Да, пожалуй, пора сматываться, — думал он, с тоской оглядывая облезлые стены гнусного цвета хаки, психов в пижамах, — я больше не могу. Пошутили, и хватит. Надо уходить. Но как? Сказать, что я все вспомнил, выздоровел? Отпустите меня домой, фрау доктор. Спасибо за гостеприимство. Да, пожалуй, других вариантов нет. Уйти по-тихому вряд ли получится. Одежда заперта в кладовке. Нет ни денег, ни телефона. Нет даже ключей ни от одной из квартир. В любом случае сначала надо связаться с Икой, узнать, что там, во внешнем мире, происходит. Вдруг они всё-таки выследили одну из квартир? Будет глупо, если я высунусь отсюда, а они меня сразу сцапают, и все мои страдания окажутся напрасными».