— Все, я опаздываю.
— Только не кури на голодный желудок! И попроси у него удостоверение, — крикнула она в хлопнувшую дверь.
— Вот дура, — сказал Вазелин своему отражению в зеркале в лифте, — удостоверение! А он потом напишет, что я параноик, который никому не доверяет. Достала она меня, сил нет. Наташка по утрам какашка, нимфетка по утрам конфетка, — пропел он басом, слегка прочистив горло.
Пока шёл от дома до кафе, повторял про себя эту строчку, вертел её так-сяк, прикидывая, может ли получиться песенка.
— Здравствуйте, вас уже ждут, — сказал метрдотель.
Вазелина в кафе знали. Он бывал здесь часто, встречался с журналистами, иногда просто приходил поесть. Хорошо, что метрдотель проводил его к столику, иначе он ни за что не узнал бы корреспондента. У него была отвратительная память на лица.
Парень пил кофе и читал газету. Вазелин плюхнулся напротив.
— Привет, извини, я опоздал.
— Ничего страшного, — парень сверкнул белыми зубами, — скажите, как мне вас называть, Вазелин или Валентин Фёдорович?
— Ну, вообще-то, я Ваз. Странно, что ты этого не знаешь. Тебя как зовут? Я забыл, извини.
— Антон.
— Ладно, Антон, я сначала пожру что-нибудь. Не возражаешь? Кстати, можешь подробно описать мой завтрак. Публике всегда интересно, чем питаются гении.
Гений заказал себе омлет с беконом, горячие гренки, свежий ананасовый сок, двойной кофе со сливками.
— Скажите, у вас есть враги? — спросил Антон, когда ушёл официант.
— А как же? — ухмыльнулся Вазелин. — У кого их нет? Я красивый, талантливый, знаменитый.
— Вы именно такой?
— Ты сомневаешься? Тогда зачем пришёл брать у меня интервью?
— Что вы, я нисколько не сомневаюсь, мне очень нравятся ваши песни. Я спросил потому, что талантливые творческие люди редко бывают в восторге от самих себя, у них случаются приступы рефлексии, депрессии, бывают периоды, когда не пишется, и это очень мучительно. Вы всегда в полном порядке? Одни победы, никаких поражений?
— А, ты хочешь, чтобы я тебе поныл, пожаловался? — Вазелин подмигнул. — Типа, не волнуйтесь, ребята, великий Ваз такой же, как вы. Он не всегда в шоколаде, иногда бывает и в дерьме. Нет, малыш, этого ты от меня не услышишь. Я — солнце русской поэзии.
— Солнце в шоколаде, — Антон покачал головой, — звучит не очень аппетитно. Впрочем, солнце в дерьме ещё хуже. Когда вы сочиняете свои песни, вы сразу пишете набело, или всё-таки какие-то строчки вам не нравятся, вы их вычёркиваете?
— Да-а, вычёркиваю, рву черновики, сжигаю! И волосы рву на голове, хожу весь такой трагический, потерянный. — Вазелин сделал важное лицо, заговорил тягучим басом. — Творческий процесс так колбасит меня, жуть, я парюсь иногда над песней неделю, месяц. — Он брезгливо сморщился. — Ой, блин, ну зачем тебе нужно это нытьё? Вчерашний день, отстой. Кстати, слушай, мы пишемся уже или просто болтаем?
— Пишемся, — кивнул корреспондент.
— Ольга Юрьевна, руководство запретило пускать в эфир нашу передачу, — Миша Осипов так кричал в трубку, что у Оли заболело ухо, — представляете, без всяких объяснений, просто нет — и все!
— Ну, наверное, какая-то причина есть, — сказала Оля.
— Очень, очень формальная причина. Отговорка. Будто бы, пока идёт расследование, информация об этом убийстве засекречена в интересах следствия.
— Но мы с вами не выдавали никакой информации. Только общие рассуждения. Ваше руководство видело запись?
— Конечно. По-моему, больше всего их напугала та часть разговора, где мы обсуждаем, почему закрыли группу Гущенко. Я предложил обрезать этот кусок, но все бесполезно. Знаете, я десять лет на телевидении, но такого у меня ещё не было. Иногда просят что-то смягчить, не называть имён, но чтобы совсем сняли передачу, в день эфира, когда уже прошли анонсы, — это что-то запредельное!
— Ясно, — рассеяно ответила Оля.
В кабинет заглядывала медсестра Зинуля и делала выразительные знаки. Надо были идти к старику Никонову. Только что явился главный со свитой. Наташка успела сбегать к нему, нажаловаться, что мужа неправильно лечат. Оказалось, у неё есть кто-то там важный в министерстве, она тут же, из кабинета главного, ему и позвонила.
Главный ещё не остыл после истории с Ивановым по матери и сейчас возбуждённо потирал руки, сверкал грозными очами. Оля этого сверкания не боялась и вкратце объяснила главному, в чём суть претензий госпожи Никоновой.
— Девушка хочет, чтобы старик сначала был немножко вменяемым и подписал завещание, а потом чтобы сразу стал совсем невменяемым и остаток своих дней провёл в интернате.
— Вот гадина! — возмутился главный, правда, возмутился шёпотом, Оле на ушко.
Было забавно и грустно наблюдать, как в Германе Яковлевиче кипит внутренняя борьба. Ему хочется казаться хорошим, честным, совестливым человеком. Ему стыдно брать взятки, трястись перед начальством. Ему важно, что о нём думают коллеги. Но он боится остаться в дураках, упустить выгоду, нарваться на неприятности.
«Все берут, а я дурак, что ли?»
Если Наташка ещё не предложила ему деньги, либо дорогой подарок, то обязательно предложит. Тогда он с умным видом угробит старика и скажет, что виновата доктор Филиппова.
Оля зашла в кабинет за медицинской картой Никонова, и тут как раз позвонил Миша Осипов.
— Что вам ясно? — кричал Миша. — Вы знаете, почему это произошло? Знаете? Тогда объясните мне, пожалуйста, потому, что я ничего не понимаю. У меня такого никогда не было.
— Да, извините. Я просто ляпнула. Я тоже, конечно, не понимаю. Это прямо мистика какая-то.
— Мистика? Кстати, да, очень похоже. Слушайте, а помните, вы мне говорили тогда, полтора года назад, когда вы занимались Молохом, у вас в вашем компьютере постоянно пропадал доступ в Интернет?
— Ольга Юрьевна! — громко позвала Зинуля. — Вы меня, конечно, извините, но вас ждут. У Никонова истерика, Герман Яковлевич сказал, надо делать инсулиновую кому и электрошок, и ещё назначил аминазин с галоперидолом, лошадиные дозы! А у старика сердце слабое, и сосуды.
— Миша, простите, мне надо идти, я вам перезвоню, когда освобожусь. — Оля хотела отсоединиться.
— Подождите! — крикнул Осипов. — Вы кому-нибудь говорили, что я вас пригласил на съёмку? Вы звонили Соловьёву, Гущенко? Обсуждали это с ними?
— Миша, бросьте. Вы что? Я ни с кем ничего не обсуждала. А насчёт Интернета, кстати, это полная чушь. Совпадение. У меня компьютер тогда был старый, зависал постоянно. Все, Миша, мне пора, меня больные ждут.
— Ладно. Хорошо. Ещё одна секунда. Я тут раскопал кое-что, я вам сказал, что собираюсь провести независимое расследование, на самом деле я его уже веду. Помните, мы говорили об этом певце, о Вазелине, с которым у Жени Качаловой был роман? Так вот, в воскресенье вечером, незадолго до убийства, их видели вдвоём, в ночном клубе. Они уехали вместе. Мальчик, ваш пациент, который свихнулся на его песнях, всё ещё лежит у вас?
— Да. А что?
— Вы разрешите мне снять его?
— Разрешение на съёмку в клинике даёт главный врач. Что касается мальчика, надо спросить его родителей, хотят ли они, чтобы он появился на экране. Вообще, Миша, мне не нравится ваша идея снимать больного мальчика. Извините, меня ждут.
— Ладно. Я понял. Встретимся и все обсудим. В любом случае я буду вести своё расследование, и мне понадобится ваша консультация. Могу я к вам обратиться?
— Конечно.
— Ольга Юрьевна, я спрашиваю не из вежливости. Это может быть рискованно. Вы не боитесь?
— Ничего я не боюсь. Обращайтесь сколько угодно. Все, Миша, простите, мне правда пора. У меня очень тяжёлый больной.
Из коридора доносился шум. Зинуля скрылась, возмущённо крикнув напоследок:
— Ну нельзя же так! Угробят старика!
В коридоре беднягу Никонова скручивали санитары. Герман Яковлевич стоял тут же, в окружении преданной свиты, и давал короткие злые указания. Оля заметила, что волос из носа у него уже не торчит, а под пуловер надета белоснежная рубашка.