Теперь я хотел одного — поправиться. Но воды наполнить ложку у меня не было, пришлось плевать. Процедура мерзкая, но ничего не оставалось. Наконец, минут пять потужившись и поплевав, я собрал жидкость в достаточном количестве для приготовления дозы. Я понимал, что надо постараться и растянуть на подольше подарок Матильды. Учитывая, что то была моя первая ночь в неизвестности, казалось оправданным зарядить порцию побольше. Разве я почти не слез? Разве я не достаточно намучился?
Сгорбившись на переднем сиденье, я изо всех сил старался держать ложку со слюной ровно. Слюна нехорошо пахнет при готовке. Но мне попался такой большой комок, что приходилось описывать пламенем круги. Наконец, жидкость закипела, и я отбросил зажигалку. Тупым концом машинки размешал наркотик в воде. Моля бога не дать мне облажаться и нагнуть ложку, я подлез под рубашку и нащупал на пупке клочок корпии. Действуя вслепую, я бросил фильтр в ложку, прицелился туда иглой и набрал полный баян.
Проделать всю бодягу по учебнику, то есть снять ремень, перетянуться и вмазаться, у меня возможности не было. Вместо этого, не вылезая из-под приборной доски, я задержал дыхание, сжал кулак, постарался перегнать весь воздух из организма в левую руку. Накачал ее. И, в конце концов, простучав иглой мышцу, как слепой прощупывает палкой бордюр, я нашел вену.
Не выпуская воздух, я надавил на тупой конец, и медленно-медленно выдвинул поршень обратно, нажал на него снова и выдохнул. Наконец-то моя вкусившая благодати душа мягко покинула вонючий шмат человечины, скрючившийся в своей японской машине, и устремилась вверх, воспарив над Долиной Сан-Фернандо, оставив далеко-далеко всех, кто не желал ее понять, оставив далеко внизу жуткое положение вещей, теперь составлявшее мою жизнь.
Следующие несколько дней, пока не подошел к концу мой запасец, прошли приблизительно так же. Торчал то в машине, то в сортирах на заправках. Или, если я хотел есть, в сортире «Ship’s», или Денни, Кэнтера и прочих голливудских, одинаково надежных, по-двадцатке-в-час, точках. Сегодня, если есть желающие, могу провести исчерпывающую экскурсию по толчкам Голливуда.
У меня были друзья или, по крайней мере, один-два приятеля. У них можно было нарыть кушетку, на чем полежать, крышку, куда заползти, и щедрую порцию сочувствия. Все эти три возможности я в конце концов и стал эксплуатировать. Но пока воздерживался. Только после того, как я провел ночь в двух кварталах от здания, где зарабатывал свои 5 ООО зеленых в неделю, по соседству с корпорацией «Стефен Джей Кэннел Inc», неподалеку от Юкки, на меня снизошло просветление. Одно из многих, но на тот момент первое.
В ходе поисков отравы в наркотической аптеке на открытом воздухе на Альварадо-стрит между Третьей и Девятой, я приобрел в переулке, как мне показалось, геру. Это оказалась не она. А вещество совершенно противоположное по побочным эффектам. Точнее, крэк.
То, что я принимал за чистый шприц, выяснилось, было трубкой; вместо баяна мне подсунули стеклянный член. Я раньше курил крэк, у Диты дома. Но никогда не брал его, специально или случайно. Никогда не пробовал его, не имея под рукой запас смягчающего по воздействию героина.
Когда я поджег и втянул в себя токсическое облако на съезде с автострады, меня не просто торкнуло, меня охватил ужас. Словно я пальцем ноги тронул стоящий в луже тостер — я зарядил столько, что у меня дым из ушей пошел. Не знаю, каким образом я умудрялся дышать, не говоря уж о том, чтобы сохранять ясность сознания и вести машину.
Когда я, наконец, прекратил двигаться, я выскочил из машины. Даже не заметил, что шарахнулся башкой об дверь. Постоял одну граничащую с сердечным приступом секунду, тормознулся у окна итальянского гастронома и попер, шатаясь в разные стороны, на сторону бульвара Голливуд. Немытый. В застарелых пятнах и невыспавшийся. Сотрясаясь в приступах пылающего внутреннего оргазма, заставлявшего меня одновременно возносить небу благодарность и умолять всех живущих не дать моему левому желудочку выпасть у меня из горла и шлепнуться на улицу под шины грузовика.
Таков был бульвар Голливуд. Такова была рейгановская Америка. По улицам ошивались легионы обдолбанных, обоссаных, разглагольствующих перед самими собой моральных уродов. Разница в том — что одним из них был я. Люди косились на меня, я на них, и лица казались не реальнее, чем у Гамби.