Это, как я уже говорил, составляло мой план. Рине похмыкал и поахал, наконец заявив, что его жена против меня возражать не станет; все-таки мы когда-то дружили. Пусть я даже ни разу не пригласил его к себе. Даже дочку не показал. (Сандра недолюбливала моих товарищей по порно.)
Тринадцать дней я оккупировал угол в одной большой комнате, где обитали Рине с женой Йоруной. Они выдали мне одеяло и пару подушек, придумали ширму, чтобы по мере сил обеспечить мне уединение. Тринадцать дней я не спал. Не двигался. Пытался есть, но мог, и то не всегда, проглотить не больше чашки супа с макаронами, который добрая Йорина приносила мне на тарелке с несколькими солонками.
Они предложили мне валиума. Другое лекарство я принимать не мог. Но одержимый бог знает откуда взявшейся силой воли пополам с мазохизмом я решил, что раз взялся, сделаю все правильно. На хуй бапренекс. На хуй дурацкие транки. Я решил избрать путь Джона Уэйна. Решил пройти до конца и выйти очищенным.
Что, как ни странно, мне удалось. Несмотря на не дающие спать образы Нины, ползущей ко мне, с горящими волосами, из своей охваченной пламенем кроватки. Я тянулся к огнетушителю, а мои руки лопались, как перегретые иглы, или же руки слушались, но вместо огнетушителя я хватал песок или пауков, детали от сломанного будильника… Все зыбко, кроме моего гибнущего в огне ребенка. А мне, беспомощному из-за собственной всепоглощающей наркотической беспомощности, остается только смотреть, как она исчезает, кричит, умирает.
Дело не в наркотиках — вот какой секрет я раскрыл за те бесконечные дни и ночи, слушая, как Рине и Йоруна живут вокруг меня своей жизнью, их телефонные разговоры, их уходы и возвращения, как они строят планы, работают, смеются и ссорятся, как все нормальные люди… Не из-за наркотиков я сюда попал, валяюсь, съежившись под одеялом в чужом углу в доме бывшего друга; сижу на корточках, сумрачно готовясь разменять четвертый десяток, словно страдающая недержанием собака, которую все не любят, но никого она не раздражает настолько, чтобы заморочиться ее убивать.
Через четырнадцать дней ЛММ — Лежки Мордой в Матрас — на полу у Ринса я очухался, пристрастие дало трещину, и я вышел наружу возобновлять так называемую жизнь.
В итоге я позвонил своему другу-звукорежиссеру Митчеллу Фруму, поинтересовавшись, а нельзя ли мне, как бы это сказать, у него вписаться на некоторое время — «Я не торчу, честное слово!» — большого удивления это ни у кого не вызовет. Удивительно, по крайней мере для меня, что он позволил мне на столько времени зависнуть у него.
За все годы, что я его знал, еще со средней школы, по-моему, мы ни разу не вели, что называется, «неформальный разговор». Возможно, учитывая особенности моей личной жизни, именно потому мы и остались друзьями.
Митч однажды усадил меня за стол для пикника у себя на заднем дворе под деревом авокадо, таким старым, что размеры его плодов достигали размеров шаров для боулинга.
Неизменно сдержанный, мой друг не заводил речь о моей матримониальной ситуации, пока я сам не выложил. В отличие от его несклонности обсуждать личные вопросы, я запросто вываливал страшную сказку своей жизни любому склонному выслушать. Пассажиры в автобусе нередко пересаживались, лишь бы отвязаться от моих просьб дать мне совет. Таков Голливуд!
— Не знаю, мужик… Часть меня считает, что надо вернуться, если она меня примет… Другая часть думает, что надо, блядь, подавать на развод. Но знаешь, не хотелось бы бросать ребенка…
— Ясно, — отвечал он. — Я тебе скажу, что я думаю. Я не даю совет, не поучаю, как тебе поступать, просто говорю свое мнение.
— Хорошо… Мы же не у МакНейла-блядь-Легера…
— Ну ладно. Прежде всего, ты должен оставаться мужчиной.
— Что?
— Я сказал, ты должен оставаться мужчиной.
— Я слышал, что ты сказал, что эта херня обозначает?
— Это значит, прав ты или нет, иногда ты должен уметь сделать шаг. Взять ответственность на себя и сделать шаг… Она не спрашивала тебя, хочешь ли ты ребенка, — продолжал он, выпалив эти слова с непривычным напором. — Посмотри на себя, мужик. Ясно, как божий день, что тебе ни под каким видом нельзя иметь детей. Тебе не следовало писать для телевидения. Не следовало жениться. Ты ни хуя не созрел для семьи.
— То есть, я так понимаю, мне с ней разводиться, ага? Я имею в виду, я не знаю, куда меня занесет. Как я поведу себя.
— Я тебе помогу, — пообещал мой друг. Вот так запросто и резво.
— Я ничего не хочу брать, — продолжал я на ноте между нытьем и визгом. Важность подобного шага не из тех, что осознаются постепенно. Это ударяет как сейф, упавший на вас с небоскреба.