— В смысле, пусть у нее остается дом, машина, все это ебаное-имущество… Мне все равно… Я чувствую, что тут по любому моя вина… Мне кажется, надо позвонить юристу и уладить все дело.
Но Митч не слушал. Или, как обычно, был параллельно занят другим делом. Выписывал чек.
— Просто оставайся мужчиной, — повторил он, поднимая взгляд, когда закончил свою работу.
Митч пронзил меня очень уместным стальным взором, пока занимался писаниной. Это проявление, подумал я, той его стороны, с которой непременно сталкиваются все звезды на студии, с кем он работает. Возможно, Крисси Хайнди и Элвис Костелло привычны к таким вот стальным взглядам. До того на меня подобные взоры не обращались.
— То, что хорошо для тебя, — мягко заметил он, — в конечном итоге хорошо и для ребенка тоже.
— А как насчет… как насчет Сандры?
Митчелл начал что-то говорить, но замолк. Снова проявилась его легендарная сдержанность. «Сандра сама о себе позаботится, — только и сказал он. — Если у нее хватало сил жить с тобой, у нее хватит сил жить и без тебя. Я уверен, она обойдется без тебя. Поверь мне».
Что я мог ответить?
Словно прочитав мои мысли, у Митча на губах появилась легкая полуулыбка: «Здесь шесть тысяч. Найди жилье и встань на ноги».
Птицы защебетали громче. Дочка Митча убежала с хула-хупом. Что-то в самой сердцевине этого момента убивало меня, а мой друг снова посерьезнел.
— Я помогу тебе насколько в моих силах, — проговорил он. — Только не потрать на наркотики.
— Слушай, мужик, перестань…
Мы оба поднялись одновременно. Митч протянул руку. Я взял ее и пожал. Я не истратил его деньги на наркотики. По крайней мере, не сразу. Мне было без надобности, поскольку я в тот момент увлеченно тырил выдаваемый по рецептам сиропчик от кашля — вишневый кодеин, мой любимый вкус — и перкоданы, которые его жена хранила прямо на кухонном столе, рядом с детскими каплями «Тайленол» и мотрином.
Для профессионала, вроде меня, это уму непостижимо, но вещества прямо так и валялись без употребления неделями, месяцами, а то и годами. Просто потому что, насколько я узнал обитателей этого дома, продукт всегда просто… лежал там. Его никогда не пили. Феномен, столь же мне непонятный, как ложиться спать в девять или оплачивать счета вовремя. В смысле, ее врачи казались несколько больными, а она, несмотря на них, всегда отличалась замечательным здоровьем.
Если жена Митча и замечала мои воровские делишки, она была слишком тонкой женщиной, чтобы говорить об этом вслух. Или же, и подозреваю, это ближе к истине, она просто недоумевала, как я мог так низко пасть — не только так надолго вторгнуться в чужой дом, но и вдобавок таскать там лекарства — и предпочитала даже не поднимать этот вопрос.
В конце концов, я был лучшим другом ее мужа.
Поразительно, но по мере того, как моя «личная жизнь», стремительно катилась в наркогород Здесь-и-сейчас, моя карьера продолжала делать повороты и резко продвигаться вперед. Будто змея, которую невозможно убить. Хоть ее всю истопчи, хоть пробей ей череп лопатой, она, тварь, живучая… Не хватало только объявления в «Variety»: «СТАЛ ЗАЯВЛЯЕТ: НАСАДИТЕ МЕНЯ НА ВИЛКУ — Я СДАЮСЬ!» Не представляю, как можно развязаться с этой странной работой.
Весь ход событий лишь подтверждал мою теорию, что в Голливуде тебя нанимают не ради твоих талантов — это еще зачем? — тебя нанимают, потому что кто-то уже делал это раньше. Я продолжал работать! Том Пэтчетт, которого я знал еще со времен «Альфа», начал делать шоу под названием «Дядюшка Некто». Там шла речь о мужике с проблемами. О парне, у которого крыша поехала. Замысел крутился вокруг этого непременного Джо — в исполнении гениального убедительнейшего комика Чарли Флейшера, с недавних пор снискавшего себе дикую известность, озвучив Кролика Роджера — он получает по чайнику нечестным мячом во время игры «Кабзов» и приходит в себя в больнице, воображая себя четырнадцатью разными людьми одновременно.
На телевидении четырнадцать личностей сочли чересчур. «Как насчет девяти?» И я написал про девять. Потом вмешалось не менее умное Эн-Би-Си и потребовало четыре. После подтянулись власть предержащие и высказали мнение: «Послушайте, не стоит смеяться над душевнобольными — несомненно, значительной и громко о себе заявляющей части зрительской аудитории — давайте ограничимся двумя». И вышло так, что первоначально роскошная идея — идеально подходящая Чарли, чьим несомненным сокровищем был безграничный выбор голосов, диалектов и типажей — превратилась в жиденькую комедию положений о юродивом шизике. Сибилла, но хихикающая.