Китти явно ее не замечала. Еще она заметила меня на верхнем этаже. Она подняла руку и показала в мою сторону кулак. «Слышь, ты, хуй мамин, — заорала она. — Иди в свою комнату и снимай штаны. Я еще не завтракала!»
Я подождал на балконе, чтобы убедиться, что они не побросают своих младенцев и не кинутся ее линчевать. Синеволосая залилась краской всех оттенков. «Мужчины, — услышал я, как объясняет ей Китти. — Если их не ставить на место, живьем сожрут».
Она снова обернулась ко мне и ухнула. Я вернулся в номер мотеля, сгорая от любви.
Едва мы заперлись, опустили шторы и закрылись на цепочку ровно в десять утра, словно наркоманы, которыми, собственно, и являлись, ее показная разухабистость, выплеснувшаяся на стоянке, сменилась отчаянным сожалением. Не снимая своей унылой соломенной шляпы, она бросилась на постель и спрятала лицо в ладонях.
— Не могу поверить, что делаю это!
— Но Китти…
— Знаю, знаю, сама захотела сюда прийти, так да? Моя идея. Но просто я не привыкла шляться по мотелям с незнакомыми мужиками. Я не такая, как ты, ясно? Я эти дела не практикую.
— Послушай…
— И чего? Только не ври, что у тебя в этом ебучем городе нет еще минимум пяти баб.
Я понял, что надо всегда ждать от нее той ярости, прилива ненависти, хлынувшего в тот миг и гаснущего одновременно с появлением, но так никогда к ним и не привык.
Я стоял как вкопанный, видимо внутри настолько же оторопевший, как и снаружи.
Уступая желанию, я шагнул вперед и присел на край рядом с ней. Обнял. Она принадлежала к тому типу сумасшедших, с кем не знаешь, то ли они задушат тебя поцелуями, то ли вскочат и стукнут пепельницей.
— Сними с меня платье, — попросила она, отрывая голову от подушки. Когда я потянулся к ней, она вдруг отпрянула. «Прости, хорошо? Я просто испугалась. Терпеть это не могу. То есть, — она схватила меня, прижалась ко мне поближе. — Я хочу быть с тобой. Только терпеть не могу…. ну, знаешь, как по жизни выходит. Только я… Ох, блядь, как хочется кайфа!»
— Знаю, — ответил я. Я действительно знал. Я сам так долго воздерживался от наркотиков, что их внезапный наплыв сделал желание от них избавиться практически невыносимым. Я подумал: «Смогу ли я любить ее? Смогу я кого-то любить по-настоящему?» Я мысленно произнес «я люблю ее», и уже от одной этой мысли почувствовал себя неловко. О чем я пиздоболю?
Это было волнение. Волнение за живых людей. Просто-напросто ее боль так сильно была сродни моей. Ее кошмары один в один повторяли мои кошмары… Если то была не любовь, то отождествление с ней, и так четко оно обозначилось, как никогда доселе. За исключением случайной клубнички — когда я по большому счету был скорее дополнительной мебелью, чем участником — я никогда не был с женщиной, одуревшей от наркотиков так же, как я. Всегда ширялся один. Мои знакомые пацаны рассказывали, что если бахаться и трахаться одновременно, то можно поверить в Бога. И я был готов поверить этому…
Но все было сложнее.
Для меня и Китти то утро обернулось совершенно противоположным. Находясь на полном воздержании и умирая от отсутствия кайфа, мы утонули друг в друге. Спрятаться было негде. Мы попали в плен собственных ощущений, и ничто не могло их вытеснить или ослабить.
Китти на краю постели свернулась калачиком в моих руках. Она ударила кулаками мои плечи. «Я что-то чувствую, — заплакала она. — Это ужасно… Какого хера на мне это платье? Почему ты меня не раздел?»
— Успокойся, солнышко, ты же что-то мне рассказывала. Не хотелось тебя перебивать, срывая с тебя одежду.
Мы поспорили еще полминуты. От вида ее самодельного платья для церкви у меня продолжало щемить сердце. Когда мы стянули его через голову, я поймал себя на том, что уставился на руки Китти. Мне уже доводилось их видеть, ее старые шрамы от уколов я заметил еще тогда в машине, но совсем иное касаться их руками. Когда трогаешь пальцем крошечные шишки, прикасаешься к жестким точкам, где стянувшаяся кожа загрубела, где плоть сопротивлялась и распухала, но так и не стала прежней. Мой взгляд блуждал по причудливым дорожкам и детской складкой между ног, где она брила лобковые волосы, где мерцала гладкая и блестящая плоть, манящая, розовая и умопомрачительно девственная…
Не раздумывая, я схватил ее руку, поднес к губам и поцеловал внутренний сгиб локтя, где были самые жуткие дороги.
— Зачем ты это сделал?
— Не знаю…. Я-Я только….
— Повтори.
Я послушался. Непонятным образом мои вещи в беспорядке упали в сторону. И мы сидели вдвоем, раскинувшись почти на всей кровати. И вроде занимались любовью, и вроде нет. Только мы углублялись в предварительные игрища, кто-то из нас отодвигался, не из отсутствия интереса, но из-за, не знаю, острого осознания. Чудовищности всех ощущений бурливших вокруг, внутри и снаружи наших черепушек.