Я никогда не был с женщиной по-трезвому. Ни разу. Даже в первый раз, когда был пацаном, мне было пятнадцать, я тогда минимум укурился. Немного пьяный. Что-то… у Китти, насколько мне было известно, была пара бойфрендов с тех пор, как она спрыгнула. Но еще я знал, почему она была с ними. Ради еды. Жилья. Безопасности. Чтобы не быть одной… По всем, как она говорила, обычным причинам.
Без наркотиков для меня это дело было попыткой одновременно получить удовольствие и понаблюдать, как тебя разнесет до размеров табло. Каждое малейшее движение и звук усиливались до неимоверных размеров и отражались на лице. Сознание было сокрушительным. Я не выносил терять разум, когда снимал с себя одежду.
Наши тела переплелись, я проскользнул ладонью между ног, прижался губами к уху, а она выгнула шею, откинувшись головой обратно на подушку. Она вцепилась в меня, стиснув мой эрегированный член, одновременно со смущением и возбуждением. Словно если она отпустит его хоть на секунду, то он начнет летать по комнате, будто шарик, из которого выпустили воздух.
— О Господи, — прошептала она и при этих словах погладила рукой мне щеку. — О Господи, ты помнишь то ощущение, когда ты только что нажал на поршень баяна?..
— Чего?
Мы оба быстро дышали. Пробило на пот.
— Сам знаешь, — продолжала она, почти задыхаясь, сопровождая речь, сильно двигая бедрами вперед. — Когда химия уже в тебе, но еще не торкнула.
— Да…
— Но, ты знаешь, — ее голос утонул в гортанном стоне, — он вот-вот бабахнет… Уже начало, ну, пощипывать… И ты знаешь, что сейчас как вставит… И ты ждешь… ты ждешь…
— И свет делается прикольным, — шептал я, и губы терлись о ее мягкие у ушей волосы, — а краска на стене начинает пульсировать, будто ты неожиданно смог увидеть воздух…
— Верно, верно, — теперь одним пальцем она стала мять клитор, а другой рукой массировать мой член, дергать пульсирующий ствол вверх-вниз в одном ритме со собственными безумными воспоминаниями. — Когда эта хрень, ну, в тебе, но еще не торкнула, но ты знаешь, ты, блядь, знаешь… Ох, бля, вставляй… вставляй мне, урод… Но знаешь, ну, что через три секунды он торкнет тебя по хребту, и сердце вот-вот лопнет…
— Как Нагасаки, — простонал я, — как Хиросима, за глазными яблоками, внутри мозга.
— И можно сдохнуть, — шептала она, маневрируя, ерзая, пока не раскинулась передо мной, пустила в свою свежевыбритую ватрушку, схватив мой член двумя руками, раскрылась и направила внутрь, — можно сдохнуть от наслаждения… Хочется… кокаин заставляет почувствовать на одну секунду, всего на секунду, что тебе так хорошо, как вообще возможно, и тебе остается только завопить, издать оглушительный вопль, изгнать все звуки, которые полезут внутрь, когда тебя отпустит так, чтобы все внутри стихло.
— И ты загоняешь его, — пробурчат я, — вытаскиваешь блестящую иглу, вводишь снова, смотришь, как баян наполняется кровью… впрыскиваешь ее обратно, запускаешь… всю… до конца… обратно… внутрь…
Наши глаза закрылись. Ее ногти вцепились мне в спину. Острые зубы впились в губы. Стоны вырывались из наших глоток, а глаза наполняли странные жгучие слезы. Теперь мы стали больше, чем любовники. Мы были две души, настолько потерянные, так далеко зашедшие в своей панике и неприкрытом ужасе, что даже не понимали, то ли занимаемся любовью, то ли умираем.
— О, боже мой, да… — выдохнул я, слыша и не слыша свой голос. Сраженный болью и оцепеневший от наслаждения. Находящийся здесь и там, я трахал ее пизду, но чувствовал иглу, занимался любовью мышцами, но мысленно ширялся, позволяя ее словам, безумному наркотическому рассказу, поднять меня над моим телом, над нашими телами и погрузить в какую-то дикую смесь воспоминаний, ощущений, деформаций, тщетного желания оргазма, который не имеет отношения к сексу, и получить его можно лишь от наркотиков, безумия, до смерти накачивая себя отравой…
— Не останавливайся… двигайся… заставь меня чувствовать его… заставь меня перестать чувствовать… заставь меня… заставь меня… заставь меня… заставь меня… заставь меня… заставь меня… заставьменязаставъменязаставъменя…
Когда мы довели друг друга до чего-то похожего на одновременный оргазм, взорвались и опали, мне показалось, что мой разум внутри черепной коробки разбился. Пошевелив головой, я чувствовал, как обломки шевелятся и бряцают.