Где-то днем я дополз до ванной, закрыл дверь, включил душ, но встать под него не смог. Я старался, чтобы она не распознала мое истинное состояние: если она почувствует, что я боюсь воды, она догадается. Джанки не выносят прикосновение воды. И я стал притворяться. Обтер свое еще живое тело мокрыми полотенцами. Я встал на ноги первый раз, и меня надолго расколбасило. Я вцепился в вешалку для полотенцев, надеясь, что это состояние продлится вечно. Стискивая зубы, я задержал дыхание и попробовал превратить этот случайный подарок судьбы в полное забвение, но не вышло. Ни хуя не вышло.
После своего псевдодуша я прошелся холодной мокрой тряпкой по самым отвратительным частям своей анатомии — то есть везде — и вылез наружу, чувствуя себя чуть-чуть менее отвратно. Когда я упал обратно, Китти странно на меня посмотрела. Я постарался ей улыбнуться.
— Ты что?
— Ты, блядь, душ забыл выключить… — она встала выключать его сама, слегка наклоняясь влево.
Китти вернулась, поглаживая ладонью свой гладкий живот. Настоящее спортивное телосложение. Работа с уцененными спортивными автомобилями, возня целыми днями с запчастями и аккумуляторами держали ее в форме, как тренировки для Олимпиады. Даже когда она спала, на ее прессе можно было отбивать барабанную дробь.
Она улыбнулась мне непонятной полуулыбкой:
— Да, видно, соскучился. Даже ходить не могу…
— Ну да… — неожиданно от разговора меня затошнило, но признаваться в этом мне не хотелось. Трудно объяснить посткоитальную рвоту. Тоже мне романтика… Но от одного движения влево или вправо, я бы такое выдал. А облеваться мне уж совсем никак не хотелось. Я и так, не успев приехать, наделал достаточно гадостей. Отправляясь в ванну, мне всякий раз приходилось включать краны, чтоб она не услышала, как мне скручивает кишки.
На следующий день Китти пришлось идти на работу. Я воспользовался ее отсутствием, чтобы посидеть на корточках в темной спальне, дрожа под одеялами, и подрочить. Член уже превратился в ошметок вяленой говядины, но ничего другого не оставалось. Когда она вернулась, я снова кинулся на нее.
Не знаю, как мне удалось через все это пройти, но все-таки удалось. Целыми днями и неделями я околачивал груши, отвлекаясь только на еду, телевизор и основные отправления организма. Наконец, меня все достало. Кроме Нины, у меня не было причин оставаться в Голливуде. Кроме Китти — причин оставаться в Фениксе. По большому счету, меня нигде ничто не держало. Делать было нечего. Даже воздух, которым я дышал, поступал внутрь чистым, а выходил отравленным.
Китти потащила меня в группы поддержки, куда ходила сама. Я не возражал, я отчаялся и стыдился своего отчаяния. Спрашивая себя, чем бы мне заняться, когда встреча закончится. У всех остальных была работа, семья. Я застрял где-то между «когда-то» и «никогда», расклеившийся и немытый.
— Как ты меня, блядь, терпишь? — спросил я однажды, спустя несколько недель, как явился к ней, весь дерганный. Мы ехали по шоссе после семичасового собрания.
— Когда я встретила тебя, в тебе настолько кипела жизнь! Я хотела стать такой же, — вздохнула она, и по голосу показалась старше своих лет. Последнее время я был настолько увлечен собственными проблемами, а ей уделял лишь немного нервного внимания.
— С тобой было тяжело, но ты был, ну, прикольный. Собирался разобраться в себе, вернуться в Лос-Анджелес и показать всяким мудозвонам… Знаешь, я думала, у нас получилось бы сделать это вместе. Мы бы классно зажили вместе в Лос-Анджелесе.
От ее монолога мне захотелось вырвать из груди сердце и положить перед ней на приборную доску. Я чувствовал себя таким виноватым, и снова влюблялся в нее.
Наверно, как раз в то утро я сделал тот роковой звонок в Лос-Анджелес. Связался с Таунером и попросил его вечером взять мне столько героина, сколько потянет на 150 баксов…
Я не мог справиться с временами накатывающей ломкой. Просто не думал, что переживу еще один пустой день. Не представлял себе, как буду смотреть, сидя за кухонным столом, как приходит смертельно уставшая Китти и чувствовать себя со всех сторон виноватым за все свое ежедневное вранье насчет работы над текстами, сделанных звонков, которое мои уста производили, словно бесчисленное количество фальшивых монет…