— Джерри, — услышал я, как прозвенел знакомый высокий голос, когда я ввалился в основной зал.
— Здорово! — крикнул я в ответ, размахивая руками, будто нас разделял Большой Каньон, а не два столика.
— В чем дело? — спросил Рондо, когда я сумел-таки пропетлять между столами, выдвинуть виниловый стул и посадить на него себя. — С тебя градом льет.
— Ах, льет, — сказал я, подмигивая, словно нет в мире ничего естественнее. — Я прямо сейчас из спортзала.
Рондо со Скипом, напоминавшим взрослого Дэнниса-Разрушителя в своих обязательных «рибоках», отутюженных синих джинсах и наглухо застегнутой синей оксфордской рубашке, удивленно переглянулись. Возможно, их обескуражило скорее именно подмигивание, а не чрезмерное потоотделение. Почему-то на приходе я всегда начинал мигать. Типа между мной и объектом, на который я нацелил свой глаз, существует некий глубокий, ужасно личный юмор. Всю жизнь терпеть не мог людей, которые подмигивают. Еще они душатся одеколоном и называют официантов «кореш». Но что я мог поделать? Попав под воздействие, мой глаз тут же начинал жить собственной пошлой и безостановочной жизнью.
Потому первым пунктом повестки стояло зарекомендовать себя «Своим в доску». Что означало, помимо прочего, доказать свое умение слопать ланч и не превратить пиджак в произведение Джексона Поллока. Понимаете, я всегда испытывал врожденный страх перед встречами за едой. Не знаю, откуда это пошло. Проведенные полжизни за хавкой, стоя над раковиной в тараканьих гадюшниках, должно быть имеют к этому какое-то отношение.
И в то время как Дикер со Скипом застряли на перепутье «копченая лососина или бургер», ваш покорный слуга сделал свой решительный шаг в сторону салата. Блюда, которое сообщает: «Смотрите, я слежу за собой». Оно подставило меня под огонь всевозможных дружеских подколок. Так, как это случается с вегетарианцами, вступившими во вселенную мясоедов. Что мне прекрасно подходило. Лучше пусть меня обольют говном из-за брокколи, чем из-за кровоточащих вен.
Молодой Скип резко ухватился за возможность подколоть травоядного. И Рондо Д. от него не отставал. Мы с Рондо, немного предались воспоминаниям. Фактически, когда мы с ним последний раз встречались много-много лет назад в Манхэттене, это происходило в стрип-баре на Таймс-Сквер после попсовой литературной тусовки из «Ньюйоркера». Не в том смысле, что кто-то из нас испытывал большую любовь к подобного рода заведениям, нам просто требовалось промыть мозги после перебора светского общения.
— Опа, чувак, по-моему, любителей растительности у нас в штате раньше не было. Я думаю, это мораль такая? Типа, опа! Я не ем то, у чего есть лицо!
— Хуйня, — сказал я, — Я убью корову только ради того, чтобы посмотреть, как она сдохнет. Просто не желаю ее есть.
— Сурово, — произнес он.
— Ладно, мужик, сейчас будешь смеяться. Как-то я делал материал для журнала о гормонах, которыми пичкают говядину и курицу. В коров закачивают столько эстрогена, чтобы они жирели, что в конце концов от употребления чизбургеров у тебя вырастет до размера D. То же самое, что с индейками «баттербол». Треская «баттербол», ты трескаешь гигантскую опухоль.
Конечно, я врал. Я совсем не делал материал о стимуляторе роста у коров. Я писал аннотацию для «Хастлера» примерно десятью годами раньше — когда впервые попал в Лос-Анджелес и вел рубрику «Обо всем понемногу» — о новой породе кур, откладывающих пахнувшие чесноком яйца. Но к черту. Я достаточно пробыл в Голливуде, чтобы знать, что никого телевизионщики и киношники не уважают больше, чем «серьезных писателей». Разношерстная категория, включающая всех от газетно-журнальных борзописцев до реальных подвижников сесть и родить из себя роман.
— Итак, — сказал энергичный Скип, набивая свой изнеженный англо-саксонский и протестантский ротик, как их этому учат в коннектикутской глуши. — Что ты думаешь о шоу?
Должен признаться, что на одно кошмарное мгновение я забыл, о каком шоу идет речь. Я был занят потенциальным кровотечением в области локтя, воображал густую кровавую каплю, крадущуюся по предплечью, по запястью и прямо на ладонь, этаким неожиданным стигматом, чье появление мне придется объяснять тем, что утром я обнаружил обретение святости.