«Фокс» можно было посчитать «Фабрикой грез», только если в ваших грезах не пройти от ксероксов, стоек с пирожками и субъектов, выглядевших так, словно они заказали себе прическу по каталогу «Hammacher Schlemmer». Разумеется, на студийных складах попадались и непонятные телезвезды. Там содержалось все волшебство встречи с метеорологом в химчистке. Правила Лос-Анджелеса висели на углу, и я случайно засек, как один из Знаменитостей, маленький серенький грушевидный мужичок, выходил из своей «акуры». Встречались и другие, столь же признанные, преимущественно миниатюрные блондинки, узнаваемые по страницам тележурналов, женщины, про кого никогда бы не подумал, что они такие крошечные и у них такая плохая кожа, когда видишь их вблизи, словно их целиком сделали из переплавленных кукол Барби.
Накачавшись и прибалдев настолько, чтобы покинуть свое убежище, я крался по офисам «Лунного света». Из штатных я дружил только с двумя молодыми ребятами из кабинета ксерокопирования. Я постоянно забывал принести пузырек спирта в свой офис, и вечно наведывался к ним в комнату одолжить от их запасов, которыми они протирали стеклянную поверхность аппарата, заявляя, что мне нужно «почистить пишущую машинку».
Сейчас я понимаю, что мой страх насчет их догадки, чем я реально занимаюсь — иду к себе чистить иглы, — абсолютно беспочвенен. Подозревали они во мне алкаша, и настолько конченного, что я колдырю изопропиловый спирт, чтобы поправиться с утра. Не спрашивайте меня, что хуже.
Динамика телеписанины рассчитана на сведение творческой работы к минимуму. Творчество полностью противоположно ТВ. Творчество подразумевает говорить за себя. ТВ подразумевает говорить за некого автора пилота. Когда смотришь телесериал, персонажи неделями говорят одинаково. Вот почему их и смотрят. Или не смотрят. Когда вас берут на работу, продюсеры желают абсолютно точно быть уверенными, что написанное вами станет гладким продолжением написанного до вас. По-настоящему удачный сериал должен звучать так, словно один и тот же трудолюбивый индивид набил весь текст от первого до последнего слога.
Когда вам пора писать текст, вам следует выдвинуть «идею». Следующим этапом надо «получить ее одобрение» у старших коллег. Не знаю, почему меня всегда поражала «прямота» народа, занятого «креативной стороной» шоу. Группа в мой сезон — пятый и последний для «Лунного света», хотя не могу взять на себя всю за это ответственность — представляла собой достойную команду энтузиастски настроенных девочек и мальчиков, верящих: «Когда-то я сам буду делать собственное шоу!»
Через коридор от меня в реально большом офисе сидела мисс Линда, выросшая в Виргинии романистка для «молодых взрослых», напоминавшая нежных школьных учительниц, которых вечно рвутся взять замуж герои вестернов категории В. Она обладала очарованием, вызывающим желание помочь ей нести книги, аккуратненькая сладенькая блондинка, специально для которой, по-моему, изобрели выражение «благоразумное поведение». Вообще-то она уже была замужем, причем не так, как ваш покорный слуга, за англичанином, кто сами-понимаете-бы-не-прочь попасть в индустрию. Рядом со мной устроился Тим, сердечный, привет-чувак-рад-видеть тип американца Джо, напоминавший еврейского Фреда Флинтстоуна. Милейший парень. Тима судьба одарила непомерно крупной рожей, из-за которой казалось, что он говорит «ду», даже если вовсе этого не делал. У него был брат в бизнесе по имени Дик, относившейся к группе элитных авторов, называемых в теле-индустрии «классными», в тени которого он и пахал. Дело в том, что Дик написал для «тридцати с чем-то» легендарный, экстраординарно тонкий эпизод, затрагивающий проблему гомосексуализма. Где он сумел показать однополые отношения совершенно столь же до боли исполненными смысла, как и гетеросексуальные яп-страдания из того же шоу.
В моей «концепции», поскольку стандартный телеобраз стремится повторить клише, вокруг которых строятся выходящие раз в неделю программы вроде «Лунного света», речь шла о злобном пластическом хирурге и нескольких искусственно улучшенных красавиц, которых он убивает — или которые убивают его. К тому времени как плод моих жалких усилий попал к Скипу, жизнерадостному выпускнику Йеля, отвечающему за проект, он был преобразован в нечто для меня абсолютно неузнаваемое.