Увидев дома мою покупку, Нина приходит в полный восторг. «Мы можем построить домик», — кричит она, и я киваю, да… «Да, построим!» Одновременно изо всех сил борясь со стремлением высчитать особый смысл в ее выборе «домика», всех конструкций, которые можно построить из кубиков. Едва я начинаю интерпретировать, я не в силах остановиться. Все равно что высматривать лица в подтеках краски…
В итоге мы играли в них весь день. Сперва Нина построила маленький крепкий домик, добавив ограждение к нему, пока я конструировал шаткие башни. Но очень скоро она придумала новую штуку: почему бы нам не сделать дорожку, соединяющую мой дом с ее домом, чтобы получился один дом? «Вот так мы все станем жить вместе», — заявила она.
— Все?
— Ты, я и мама. Точно! И мы построим маленький специальный домик для Микки и Минни. Точно, точно, точно!
— Ты так хочешь?
— Мы все будем вместе. Будем вместе на всю жизнь.
Срабатывает, всякий раз мы ломаем то, что построили. Нина, истинная дочь своего папы, с тем же удовольствием разрушает свое сооружение, с каким его воздвигает — мы никогда не забываем построить тротуары, соединяющие наши будущие здания.
Это крайне важно. Мы должны соединить свои отдельные замки, чтобы из них получился один.
В конце дня, когда пора вести Нину обратно в дом мамы, в ЕЕ дом, обязательно наступает сложный момент. Она не хочет уходить. Она хочет остаться со мной. Но с мамой она тоже разлучаться не желает.
Ей хорошо и там, и там; ей тяжелы перемещения. Мама в одном доме, папа в другом — эту загадку ребенок усвоил с момента обретения осознанной речи.
Грустно, что если ее мама вдруг приходит забрать ее из скромного папиного жилища, она не разговаривает. Почти не заходит в квартиру. Вместо этого она стоит в дверях, не произнося не слова, сотрясая помещение, словно аммиачная бомба. Ее возмущение осязаемо. Ее отвращение, столь красноречивое в нервной тишине, сбивает ребенка с толку еще больше. Все начинают чувствовать себя неловко.
В четыре с половиной ребенок уже вынужден наблюдать пример беззаветной родительской любви.
— Папа, — произносит Нина, когда наступает время отправляться в неотвратимый путь в мамин дом. — Папа, не ломай домики без меня, ладно?
— Ладно, — отвечаю я. — Оставлю все как есть.
— Здесь мы все живем, — объясняет она, озаряя меня светом другого, придуманного мира, который она предпочла бы тому, где на самом деле живет. — Мы вместе чистим зубы перед сном.
Не знаю, отчего меня из-за этого передергивает. Почему я не в силах сдержаться и обнять ее, поднять и отнести на руках к машине. Она уже почти слишком большая для этого.
— Не волнуйся, малыш, — я вижу, ей это важно. — Я оставлю все на месте.
— Хорошо папа. Я там хочу жить.
И в эту секунду, словно с солнца внезапно сдернули штору, я думаю: «Вот почему я кололся…»
Я кололся, потому что это был другой мир, и я хотел там жить. Потому что Другой Мир привлекал меня больше, чем то, где я был вынужден существовать. Потому что в воображаемой реальности мне легче жилось, чем в настоящей.
Я кололся, потому что чувствовал то же самое по поводу своей жизни, что моя девочка чувствует по поводу своей.
— Оставь, как есть, — повторяет она, поднимая ко мне свое маленькое серьезное личико.
— Обязательно, Нина. Не беспокойся.
Глядя ее волосы, я пытаюсь припомнить, когда впервые захотел изменить свой мир. И, вздрагивая, осознаю, что не хотел никогда. Осознаю, ощущая что-то вроде раны в сердце, что с Ниной, видимо, происходит то же самое. Что жизнь этого чудесного маленького создания уже изменилась.
— Обещаю, солнышко.
Я слышу, как сбивается мой голос, и мне приходит в голову самая ужасная мысль о моем ребенке. Она такая же, как я.
И как только я подумал так, понял, что молюсь, чтобы она была другой.
— Господи, боже мой, — кричу я про себя. — Господи, боже мой, не дай ей превратиться в своего отца…
На лишнее мгновение я прижимаю Нину к себе. Потом сажаю ее в машину, стараясь не показать, как действуют на меня ее слова. Стараясь, чтоб она не заметила моих слез пополам с ужасом.
— Я не стану ломать твой домик, малыш. Больше никогда…
Часть седьмая
Токсическое изгнание
Не так уж много народу ночует в «акулах». Не ассоциируется эта машина с бомжами. В общем-то, компания-производитель должна счесть это за комплимент. К счастью, в Лос-Анджелесе не холодно. Точнее, температура в четыре утра — девяносто градусов. Так что встает вопрос, стоит ли открыть окно — рискуя шансом быть изувеченным ради возможного порыва свежего ветра; или держать его закрытым — задохнуться в собственной рубашке, но исключить нападение. Когда ты на дне, с местными шакалами играешь на равных.