Обнаружить общие черты у лабиринтов (особенно средневековых христианских) и мандалы совсем не сложно. Эти общие черты так и бросаются в глаза: круг, спирали (а что же еще такое лабиринт, как не комбинация из круга и спиралей?), привлекательный предмет в центре (круглый или прямоугольный), разделение идеального круга на земные четверти — попытка наделить божественное человеческими чертами? Юнг пишет:
Мы приходим к заключению, что в распоряжении каждого индивидуума наверняка присутствует транссознательный элемент, способный производить такие же или очень похожие символы во все времена и во всех местах… Знание общих истоков этих бессознательно производимых нами символов полностью для нас потеряно. Чтобы вновь его обрести, мы должны читать старые тексты и исследовать старые культуры.
Вот такое домашнее задание от Юнга!
Но лабиринт так долго остается привлекательным, в частности, как раз из-за того, что не требует изучения старых текстов и традиций. Его сложность в действительности очень проста. Он так же элементарен, как и любая другая тропа, а тропа — это одна из первых пометок, оставленных человеком на земле. Его дизайн — одно из первых художественных творений человека, ведь форму лабиринта невозможно было подсмотреть в дикой природе. Не круг, и не квадрат, и не зигзаг — чистый порыв воображения. Идущий ступает по тропе, не украшенной ничем таким, о чем следовало бы прочитать в древних текстах.
Впрочем, можно сделать так, чтобы лабиринт казался сложным. Патрик Конти пытался доказать, что в основе лабиринта лежат практически те же принципы, что и в основе квантовой физики. Он видит параллели между нитью Ариадны и физической теорией струн, но глава, посвященная теории струн в «Краткой истории времени» Стивена Хокинга, стала тем самым местом, на котором читатели перестали понимать, о чем он вообще говорит. Впрочем, Конти предлагает и куда более простое объяснение. Он приводит слова тантрического мастера по имени Чогьям Трунгпа, который на вопрос «Что такое лабиринт?» ответил: «Божественные каракули».
Что ж, смешно. Можно хихикнуть в кулак, а можно и вовсе расхохотаться, но только все равно этот ответ — неверный. Ничего божественного в лабиринте нет. Лабиринт может быть путешествием по жизни, путешествием в священный город в этом мире или в том, который еще только придет. Он может следовать извилинам мозга, или кишечника, или родовых путей. Он может стать системой расчета календаря. Может быть танцем или подписью великого архитектора. Может быть следом города — этого самого человеческого из всего, когда-либо созданного. В фильме «Кабельщик» главный герой в исполнении Джима Керри говорит даже: «Женщины — лабиринт, мой друг». Какую бы форму он ни принимал, лабиринт остается явлением исключительно человеческим. А если лабиринт — молитва, то что может быть более человечным, чем это? Боги ведь не молятся.
Джозеф Кэмпбелл в «Мистическом образе» интерпретирует лабиринты на мегалитических надгробиях как изображения путешествия, которое происходит с нами после смерти. И возможно, он прав. В качестве доказательства он приводит путешествие души, изображенное на стенах и потолках египетских гробниц.
Маргерит Янг представила себе грот в центре лабиринта «Новой Гармонии» и увидела «дом, в котором хорошо умирать». В XX веке никто не думал о лабиринтах так много, как скульптор Майкл Эйртон. Он рисовал их, писал о них и даже построил замечательный лесной лабиринт. Он писал: «Жизнь каждого человека — лабиринт, в центре которого — его смерть». Но большинство все-таки полагают, что лабиринт — это путешествие по жизни, а не после нее. Возможно, конечная цель — смерть, но дорога к ней — это сама жизнь.