Но кому нужен простой лабиринт? Как понял Ларри Уэллер во время своего медового месяца, весь смысл лабиринта — именно в том, чтобы заблудиться, причем заблудиться основательно, а потом снова найтись. Это похоже на то смешение чувства опасности и сменяющего его облегчения, которое заставляет путешественников отправляться без карты в прогулки по городам-лабиринтам, таким как Венеция или марокканский Фес.
Лабиринтовый бум — по крайней мере, первая его волна — не пережил XVIII век. Хотя эксцентрики, антиквары и энтузиасты вроде герцога Стэнхоупского продолжали строить новые путаницы, садовая мода кардинальным образом изменилась, сначала в Англии, а затем — по всей Европе. Возможно, во всем виноваты недавно обнаруженные (или, по крайней мере, недавно замеченные) китайские сады с их восхитительной искусственной «дикостью». А может быть, на ситуацию повлияли философы вроде Руссо с их речами о свободе и возврату к природе. Или, может, просто нужный человек в нужный момент взглянул на деревья и озера и увидел в них не пугающую дикую глушь, а прекрасный пейзаж. Так или иначе, к середине века английские ландшафтные архитекторы — такие, как Уильям Кент и Ланселот Браун по прозвищу Способный — срывали с земли такие «противоестественные» приспособления, как заборы, стены и лабиринты, заменяя их озерами, водопадами, холмами и цветущими рощами, еще более искусно безыскусственными, чем все, что придумал Создатель. Браун Способный служил королевским садовником и жил в Хэмптон-Корте с 1764 по 1783 год. Принято считать, что лабиринт уцелел только благодаря тому, что Брауну было наказано — возможно, даже самим королем — держать свои руки (и садовые ножницы) подальше от лабиринта.
Уильям Кент провозгласил: «Вся природа — это сад», а Исаак Уэр («Об Управлении промышленным строительством ее величества» — значится на титульной странице его книги «Полное собрание архитектуры») низвергал то, что он называл «змейками», с их «закрученными замысловатыми» узкими тропинками и плотно сомкнутыми кустами. От всего этого, по его словам, было «неприятно, сыро и темно». Или, если воспользоваться другой его фразой, лабиринты были местом «неприрученной темноты и ужасающей сырости». Словом, ничего похожего на нормальный сад.
Лабиринты, как уже упоминалось выше, по природе своей искусственны. Они — один из самых первых признаков победы человеческого интеллекта над «естественными» формами. Если садовые лабиринты были приметой урбанизации сада — ведь теперь по нему ходили пешеходы, которые играли на его узких проходах и аллеях, — их разрушение было логическим результатом нового восхваления природы и естественности, каким бы романтическим оно ни представлялось.
Бернард Рудофски, историк и критик архитектуры, писал о традиционном недоверии и даже ненависти англичан по отношению к городам и об их идеализированных представлениях о деревенской жизни. Он полагал, что эта неприязнь по крайней мере частично объясняет, почему английские города кажутся ему такими неприветливыми и неуютными (не говоря уже о том, что они очень некрасивы), в то время как в Италии, где, как он чувствовал, люди любят городскую жизнь, города такие живые и манящие. Рудофски мастерски отстаивал свое мнение, но не принимал в расчет разницу в климате между Северной и Средиземноморской Европой. Впрочем, отказ от урбанизированного сада действительно можно объяснить отвращением, которое жители Англии испытывали к городам. Проснувшаяся у англичан тяга к естественному, ненадуманному виду — даже если достичь его можно было только благодаря полному переустройству сельской местности — распространилась по всей Европе, и лабиринты там стали один за другим исчезать, а на смену им приходил «естественный» jardin anglais— «английский сад».
Лабиринты вернутся вновь в XX веке. Ведь неспроста писатель Джулиан Барнс написал, что затяжная популярность лабиринтов среди англичан коренится в двух главных британских страстях: садоводстве и кроссвордах. Ну а вернутся они уже другими: новые лабиринты будут богатыми, искушенными, алчными и где-то даже вульгарными. И очень мало будут походить на «духовный» лабиринт, о котором мы говорили.
Семь. Девятнадцатый век
В 1879 году редактор христианской социалистической газеты из Бруклина опубликовал отчет о своей поездке по провинциальным американским утопиям — от поселения Амана в Айове до деревни шейкеров в Новой Англии. Впечатления Уильяма Альфреда Хиндса от этих «Американских коммун» (так называется его книга) в целом остались положительные, он и сам длительное время состоял в весьма успешном сообществе Онейда на севере Нью-Йорка. Но в коммуне «Гармония» на западе Пенсильвании Хиндс обнаружил нечто такое, что было, как пишет он, «совершенно неамериканским». Местные жители оказались достаточно приветливыми и весьма трудолюбивыми. Их деревня под названием Экономия, расположенная на реке Огайо неподалеку от Питсбурга, была ухоженной и чистой. Коммуна имела давно устоявшуюся экономическую традицию, долгие годы у них была собственная железная дорога (от Питсбурга до озера Эри); как минимум шесть работающих нефтяных скважин; хлопковая, шерстяная и шелковая фабрики; производство виски (завод «Золотое правило») и прибыльный бизнес «Семена — почтой». И все-таки, просто прогуливаясь по улицам их поселка, можно было подумать, будто «находишься в каком-то старинном городке в Германии». И впечатление такое создавалось не только оттого, что местные жители говорили по-немецки.