“Рус? - Херн резко обернулся и наскоро пробежался глазами по деревьям. - Нет, его нету. Его нет. Он уже не гонится за мной…отстал! Сдался, старик!”. Херн достиг большого дуба, увешанного сосульками разной величины. Подойдя ближе, он взял с пояса небольшой молот, украшенный рунами, и несколько раз ударил по толстым ледовым наростам. Так он добрался до древесной коры, из которой торчала дверная ручка. Дернув, Херн выдрал её, после чего рассмеялся и выбил дверь с ноги. Изнутри древесный ствол представлял собой тесную комнатку, всю изнутри изрезанную мордами разнообразных зверей, по большей части именно волколаков, и бесчисленным количеством рун. На застывшем коврике удобно расположились останки оголенного по пояс шамана. “Жаль, дар шаманизма дается далеко немногим, - произнес Херн, осматривая его загадочные татуировки. - Вошел в Состояние и не вернулся. Идеальный побег из нашего мира. Ой, - Херн, видимо, неосторожно коснулся его руки, и та откололась от тела. - Ладно, со всеми бывает”. Слева лежали поленья, на которых были вырезаны морды животных. Пол был изрезан местами пересекающимися кругами разных размеров и рунами - куда же без них! На двух кругах Херн заметил примитивный рисунок солнца и луны, а также много чисел, обозначающих, по-видимому, уже прошедшие и предстоящие года. “Восемьсот шестьдесят семь, - пробурчал Херн. - А над ним - полная луна. Полнолуние…вспомнить бы, какой сейчас год! А может восемьсот шестьдесят седьмой был годом, когда Вольга подчинил себе первых волколаков? Вот и гадай теперь!”. Моргнув лишь единожды, Херн увидел на месте мертвого шамана окровавленного Руса и обомлел. Рус бормотал что-то невнятное, однако в его голосе слышалось нечто пугающее и в то же время отталкивающее. Херн расслышал лишь то, что хотел расслышать. “Бедность души не восполнить никакими богатствами”, - соединив услышанные слова, произнес Херн и, подскочив, разнес останки шамана вырванной неподалеку сосулькой. Охотник упал на задницу и прижался спиной к дереву. “Бедность, - усмехнулся Херн. - душа…ах, Рус, проказник! Знает же, на что давить!”.
Херну вспомнился тот отрезок времени, когда он пребывал в доме Алана. Это была очень бедная затхлая хижина, где проживали не менее бедные люди. Только Херн вошел внутрь, как Алана тотчас же окатила самой отборной бранью Джоан - его жена. Исхудавшая женщина с растрепанными русыми волосами, морщинистым сухощавым лицом с впавшими темными глазницами, чуть сгорбленная. Глаза её, казалось, могли выказывать очень узкий круг эмоций, крутящийся вокруг слова “недовольство”. Джоан порицала своего мужа за то, что тот привел в дом “ещё одного дармоеда”. Она взводила руки кверху и причитала столь громко и как-то неестественно, что все это походило не более, чем на театр, отыгрывающий для одного зрителя - мужа. Были и слова о том, как она устала терпеть Алана, что скоро уйдет от него, и что лучше бы он в быту был таким же полезным, как в беготне по крепости “со своими неприкаянными бродягами” за восстановление справедливости. “Даже в семье порядок не может навести, а на крепость замахивается!” - эти слова Херн отчетливо помнил. Они засели в его памяти так как несли в себе некий смысл. Люди, не способные привести в порядок свой быт, пытаются решить более серьезные проблемы, решительно их не касающиеся. Так говорил Нортман. И Херн считал так же. Точнее, стал считать, ибо ранее он знал об этом лишь со слов отчима.
Алан оправдывался перед Джоан. Он говорил, что Херна бы точно убили, если бы он оставил его в доме “кровожадного воина”, и что ей даже не придется о нем беспокоится. Джоан махнула рукой и вернулась к своим делам. Алан повел Херна вглубь своей обители. В соседней комнате сидели трое детей: пятилетние мальчик и девочка и один пятнадцатилетний юноша. Младшие гонялись за бегающими кругом крысами, пытаясь прибить их палками. Юноша сидел в кресле и что-то рисовал. На стенах висели засохшие остатки еды, коей, по-видимому, кидались дети в качестве развлечения. Под потолком тянулась узорчатая паутина. Кое-где встречались останки крыс, испускающие тошнотворный запах. Потрясение Херна вылилось на его побледневшее лицо. Алан проводил его в самую дальнюю комнатку, очень небольшую, где и в полный рост-то стоять было трудно. Он велел Херну сидеть здесь, пока его “жена не угомониться”. Херн согнулся и заполз в самый угол, подальше от небольшого оконца, выходящего на улицу. Северный ветер сквозил через щели. Продрогший ребенок сидел там чуть ли не до самой ночи, пока Алан все же соизволил придти. Неуклюже извиняясь за свою забывчивость, Муж вытащил окоченевшего мальчика и накинул на него какую-то легкую одежку, рассчитывая, что так ребенок согреется. Алан обнял Херна. От мужа невыносимо разило хмелем, но мальчик терпел, что было сил. Холод оказался сильнее отвращения, а Алан на тот момент был самой теплой вещью, сопоставимой с огнем камина. Затем Алан отправил Херна обратно в тот закуток, сказав, что свободных комнат сейчас нет. придется жить там, после чего кинул ему какие-то тряпки и велел там сидеть.