К утру Херн отморозил себе все что только мог. Несмотря на протесты Джоан, Алан все же воспользовался камином, потратив на это часть дров. “Знчит на него ты дров не жалеешь, а на меня…на своих детей?!”, - упрекала его Джоан, пока не поняла, что её слова не имеют должного воздействия. Херн отогрелся, но вот пальцы на ногах очень скоро почернели и отмерли. Алан отсек их лично, после чего многократно извинялся за свою забывчивость. Херн не обращал на это никакого внимания. Алан подселил мальчика к своим детям. Последние держались от гостя в стороне и совсем не разговаривали с ним, причем по советам старшего ребенка - Кевина. Однако такое отношение вполне устраивало Херна. В общении он не нуждался. Все свободное время он вынашивал планы по побегу из семьи. В своих намерениях он, иногда, заходил очень далеко и даже хотел сбежать из крепости. И все же планы так и оставались планами. Алан целыми днями где-то пропадал, а под вечер заявлялся домой пьяный. Он вытаскивал Херна из комнаты и заползал с ним в ту самую тесную каморку, где допивал бутылку вина и жаловался ребенку на свою жизнь. Временами он даже плакал, раскаиваясь в своих поступках, в своей бесполезности. Он часто признавался в желании найти себе дело по душе, только ничего у него не выходит, ибо он - давно уже безнадежен. “Может по ту сторону крепости я найду что-то, - сказал Алан. - Может там я стану полезным? Что думаешь, ребенок? Ничего? Ну так, и я вот не думаю…не знаю, что думать, точнее. Какой же я несчастный, бедный-бедный человек!”. Херн не испытывал отвращения к Алану. Он видел в неотесанном пьянице бородатого ребенка, не способного учиться на своих ошибках и нуждающегося в помощи. Джоан в свою очередь постоянно что-то бубнила про себя: то о скотине муже, то о надоевших детях, то о поездке в другую крепость, к своему давнему воздыхателю. Словом, и она, и он удивляли Алана. Они так много говорили о своих желаниях, грехах, намерениях, но ничего не делали для их воплощения в жизнь. В отличие от того же Нортмана. И, кроме того, даже если бы они смогли что-то изменить в своей жизни, то смогли бы они изменить себя или же вновь бы скатились к нынешнему состоянию? Херн и сам не хотел оставаться здесь, но не хотел оставлять Алана одного. Херн был единственным, кому муж высказывался по вечерам о своей чудовищной и несправедливой судьбе. Херн стал заложником своей жалости. “М-да, бедность души”, - произнес Херн и, бросив сосульку, пошел прочь.
Буря миновала. Ещё немного и Херн бы заплутал на территорию злых духов-младенцев утбурдов, что означало бы его неминуемую кончину. Ещё никому в истории не удавалось уйти от них живыми. “Несчастные дети”, - думал Херн, глядя на выглядывающие из-под снега тельца. Он признался в своих подозрениях относительного того, что Варди - утбурд, однако все-таки странно, что он имел разум и не нападал на людей. Варди не отвечал. “Может быть ты особый утбурд и не подвластен чувству мести? - спросил Херн. - Ведь утбурды по природе своей мстят всем живым и в особенности матери за то, что она закопала тебя, ещё живого младенца, в снег, обрекнув на холодную смерть. Почему ты не мстишь живым?”. И несмотря на отсутствие всех этих признаков, характерных для утбурдов, у Варди, Херн по-прежнему считал, что Варди им является, опираясь только на внешнее сходство. Но нет, кроме внешнего сходства было что-то ещё. Что-то очень сокровенное для Херна, отсылающее его в прошлое.
Ещё в детстве Херн не испытывал к себе никакой жалости, в отличие от себя нынешнего. Сейчас он запросто мог назвать себя брошенным всеми ребенком, коего не пощадили боги. Однако он не озлобился на окружающих, как утбурд на живых. Он просто хотел из крепости, сбежать из этого места и никогда больше не появляться здесь. Но сбежать он не мог, что ещё больше огорчало его и, вместе с тем, роднило с Аланом и Джоан. Их старший сын Кевин винил в бедственном положении семьи нынешнюю власть, которая состояла из бывших воинов, ещё недавно совершивших переворот. Поэтому он так относился к Херну, считая его врагом, ибо его воспитывал тот самый воин, причастный как к отчуждению крепости от прочих крепостей и бедственном положении многих жителей. Кевин и его сподвижники поджигали поместья воинов, а последних убивали и забрасывали их головами дворец. Частые столкновения с отрядами на улицах крепости, поджоги складов, покушения на состоящих во власти мужей. Крепость пожирала саму себя, и многие это понимали. Но остановить внутреннюю войну было невозможно.