Мы тронулись с мертвой точки.
***
Когда я подъехала к дому Нансенов, то сразу во дворе увидела карету скорой помощи, в которую садились дежурные врачи и Дарья. Я толком ничего не успела разглядеть, только разбитый вдребезги взгляд женщины. Сразу вспоминаю об Эрике; сердце судорожно бьется. Скорая помощь, шумя сиреной, пропадает из виду, оставив после себя какой-то угнетающий осадок. Расплатившись с таксистом, я буквально вылетаю из салона автомобиля и бегу к калитке дома, а затем к крыльцу, где сидел Эрик, держась за голову. Даже находясь в движении, вижу, как он ужасно чувствует себя, как ему одиноко и тошно.
– Эрик! – окликнула я парня, бросившись в его объятия. Слышу запах его одеколона и особый запах больницы, смешанный со смертью. Его руки крепко обнимают мою спину, жадно притягивая к себе. Боже мой… он весь горит! Я чувствую, как он тяжело дышит, как сильно бьется его разбитое сердце. Мне бы так хотелось предотвратить это… но увы, жизнь играет нечестно. В конце концов, всех нас ждёт смерть, и этого нельзя избежать. Слышу всхлипы парня, он снова начал плакать. Я обняла его сильнее, почти лишив кислорода. Моя грудь, как и грудь брюнета грозно поднимается и опускается. Мы находимся в объятии друг друга и мы плачем, отбросив всю гордость и маски. Ему больно, ему очень больно, так пусть он избавится от этого тяжелого груза. Скорбь – это то чувство, от которого избавиться невозможно на протяжении всей жизни. Смерть забрала ещё одного хорошего человека, лишив у сына отца, а у жены мужа, а у меня хорошего товарища. Уильям никогда не увидит выпускной сына, его свадьбу, рождения внука, а потом правнука… Он больше никогда не вдохнёт в себя запах своей любимой Дарьи, не услышит смех своего ребёнка, не улыбнётся родным; он больше не увидит солнце, не почувствует ветер и не сможет насладиться закатом майского вечера. Уильям Нансен умер, а вместе с ним и все прекрасное на этой земле. Я протираю глаза ладонью, а затем целую Эрика в губы, чувствуя соленый привкус слез. Наш поцелуй как бы говорил: «Я рядом с тобой, и все будет хорошо».
Мы ещё долго стоим в полумраке, в объятиях друг друга, думая об одном человеке. Наверное, Эрик вспоминает своё детство, свои юношеские годы; вспоминает, как они с отцом здорово вместе проводили время, как игрались, как шутили. Самое обидное, что это уже не вернуть. От человека остались лишь воспоминания. Чем можно заполнить пустоту внутри себя? Только воспоминаниями.
***
Эрик сидит рядом со мной на диване и смотрит на старую фотографию с Уильямом, где мужчина был ещё здоров. Он держит на руках маленького Эрика и беззаботно смеётся. По телу прошлись мурашки. Это так странно: был человек – и нет его. Мне снова захотелось обнять своего отца, которому нет до меня никого дела. На журнальном столике стоит целая стопка фотоальбомов. Нансен поочерёдно пересматривает их, рассказывая мне о каждой фотке, о каждом моменте из его прошлого. По историям парня хочу сказать, что это была по-настоящему счастливая семья.
– А это мы в Лондоне, – произносит Эрик, протягивая мне фотографию. Отец и сын стоят на фоне Биг-Бена с сахарной ватой в руках, – папа тогда ещё поругался с продавцом хот-догов за горчицу, а точнее за её отсутствие. – Эрик слабо улыбнулся.
Я кинула на фотографию грустный взгляд и отложила её в сторонку, к уже просмотренным фотоальбомам. Теперь мой взгляд направлен на профиль брюнета. Его глаза до ужаса опухшие, а белки красные, словно у него конъюнктивит; щеки ярко-красные, губы малинового оттенка, волосы взъерошены. Он будто пятьдесят дней провёл в джунглях без какой-либо цивилизации и сна.
– А это моё тринадцатое день рождение, – Нансен облокачивается на спинку дивана и, улыбаясь, смотрит на изображение Уильяма, – папа тут такой весёлый… Помню он заставил меня выпить залпом коньяк, повторяя, что я мужчина… Черт, как же мне будет этого не хватать…
Смотря на состояние Эрика, сердце кровью обливается. Я беру из его рук изображение и убираю к остальным, затем прижимаюсь к его груди и обнимаю. Его подбородок на моей макушке. Мы сидим в тишине. Я отчётливо слышу учащенное сердцебиение Эрика, которое пульсировало именем его отца. Мне так страшно за парня, ведь смерть близкого тяжелая ноша, от которой избавиться не так-то просто. Я знала, что впереди нас ждут большие преграды. Похороны будут тяжелыми. Я это чувствую. Эрик громко выдыхает и устало говорит:
– Я все ещё не верю.
Молчание. Я беру его ладонь и переплетаю наши пальцы. Они такие холодные…
– Я тоже. Словно это произошло не с нами… не с тобой. Мне очень жаль. – с тоской признаюсь я. До сих пор слышу его голос; он такой далекий, но родной.
– Я хотел поехать с мамой, но она мне запретила, сказала, что это не к чему… А я хотел, черт, хотел! – грудь парня застыла; она наполнена яростью. Запомните: скорбь заглушается злостью. Когда человеку больно, он хочет об этом говорить всем, и говорит он об этом своими поступками или ссорами. Я знаю, что должна быть с Эриком Нансеном рядом в эти дни, ибо в одиночку он сломается. Порой люди пытаются казаться сильными, но иногда это просто невозможно. Смерть ломает людей. А я не хочу, чтобы Эрик был сломлен.
– Твоя мама просто не хочет делать тебе больно. – оправдываю я Дарью, зажимая ладонь Эрика; тот играет с моими волосами на голове, ласково проводя пальцами по ним. Я начинаю таять от этого.
– Наверное.
Я отодвигаюсь от него и смотрю в его зеленые глаза, которые были полны скорби.
– Эрик, все будет хорошо. Мы есть у друг друга, а значит, сможем пройти через все, даже через смерть. Ты просто не забывай об этом, хорошо?
– Хорошо.
***
Домой я вернулась к шести часам утра. Эрик захотел отвлечься от всей этой атмосферы, которая витала по дому, и решил подвезти меня до дома. Я не стала спорить, ибо это было кстати. Мама ещё спала, так что мой уход остался незамеченным. Как только я вошла в свою комнату, сразу же упала на кровать и сомкнула веки. Мне нужен сон. А ещё холодный душ. Эти дни просто вымотали меня. Я устала от жизни и мне хочется просто побыть в тишине, разобраться в себе. Уверена, после отъезда Роуз все будет только хуже. От этой мысли я прикрываю лицо руками и громко выдыхаю. Я так хочу перестать существовать. Хочу, чтобы эта боль закончилась. Аминь.
Прошло часов пять. Я с тяжестью открываю глаза и вижу перед собой потолок своей комнаты. Все плывет. За окном уже светло. Руки и ноги почти не чувствуются, будто я всю ночь выгружала мешки с цементом. Хотя нет, все было намного хуже. Я лениво встаю на ноги, и сразу чувствую мощное головокружение, и чуть ли не падаю на кровать. Моргаю несколько раз и прихожу в себя. Состояние такое ватное. Хочется расщепиться на мелкие атомы и исчезнуть. Я сонно выхожу из комнаты, спускаюсь на первый этаж, где мама на кухне что-то готовит. Заметив меня, она заулыбалась и поправила свои чёрные пряди, которые падали ей прямо в глаза. На ней её фартук, который она надевает, когда готовит что-то вкусненькое, и домашний спортивный костюм. Все как всегда.
– Как спалось? – бодро спрашивает мама. Я сразу же позавидовала её выспавшемуся виду. Её вопрос поставлен неверно. Надо так: спала ли ты вообще?
– Ужасно, можешь дать таблетку от головы? – я сажусь за стол. Мама кивает и из ниоткуда достаёт аптечку с таблетками. Спустя время, она протягивает мне белую капсулу и воду. Для меня эта таблетка – эликсир жизни. Я выпила её и облегченно выдохнула, будто избежала суровое наказание. На кое-какое время я погрузилась в себя. Не знаю от чего именно, но почему-то во мне все вертелось. Я ещё не могла поверить в смерть Уильяма, я не верила в отъезд Роуз… это все было неправдой, а какой-то злобной шуткой! Мне становится одиноко и до смерти грустно. Меня загнали в угол, как беззащитного кролика. Сердце мгновенно начало пульсировать, и эти удары отдавались в голову. Я скорчила гримасу. Мама это замечает.
– Голова все ещё болит? – она поворачивается ко мне лицом. Я поднимаю на неё взгляд и туманно разглядываю её выражение заботливой мамы.
– Да, в моей голове словно взрывают петарды, – на моё сравнение мама ухмыльнулась. Мне показалось это идеальным моментом, чтобы рассказать ей все о своей жизни, ну почти все… Я прополоскала горло ещё одним глотком воды и решительно настроилась на серьезный разговор матери и дочки.