– Рэйчел Милс, пройдите в кабинет директора. – повелительно говорит мужской голос.
От услышанного мне легче не стало. Черт, что на этот раз? Я встаю со своего места и молча направляюсь к двери. За спиной кто-то говорит:
– Кажется, инопланетяне подменили нашу тихоню Милс, она совсем изменилась.
Да, наверное, это правда. Я изменилась. Дело в боли – она меняет человека. Кто бы сейчас знал, как я хочу упасть на пол и зареветь. Стоп. Так бы поступила я раньше, но сейчас, закалившись, не буду этого делать. Надо быть сильной, надо быть сильной. Дверь в кабинет директора открывается. Я с неуверенностью вхожу в комнату, где мистер Хагберг виртуозно кормил своих рыбок, повторяя: «Мои маленькие…», «Ешьте-ешьте»…«, отчетливо слышно не было. Наверное по вине страха мои уши заложило. Когда, наконец, Хагберг заметил меня, сразу убрал сухой корм для своих любимцев и сделался серьёзным и хмурым, как грозовая туча. Это сразу мне не понравилось. По статистике, 70 процентов из 100, говорится, что в кабинет директора вызывают с плохими новостями. Будем держать крестики, чтобы я относилась к 30 процентам… Мужчина поправил синий галстук, достал из кармана носовой платок и протер им руки, а уже затем уселся за своё законное место; так сказать трон. Честное слово, я так измучилась за эти дни, что теперь меня ничего не колышет. Все, что раньше мне было дорого и важно – теперь мусор. Хагберг молча достал из шкафчика стола зеленую папку и начал её листать. На моем лице недопонимание. Что происходит вообще?
– Рэйчел Милс… Рэйчел Милс, – листает папку мужчина, повторяя под нос мое имя.
По телу прошлись мурашки. Меня что, исключают? Это будет последней каплей. Знаете, трудно не думать о суициде, когда все твоё существование – сплошная боль. Я может и не делаю ничего подобного, но порой эмоции бьют прямо в сердце, уговаривая причинить себе физические увечья. И ещё, я больше не боюсь боли от других людей, ибо этот месяц меня закалил. Это типа: Хей, ребятки, можете растоптать мою самооценку, можете причинить мне моральную боль, мне уже совершенно плевать на себя! Добивайте меня, ну же!». Прокашлявшись, я решила прервать тишину, которую изредка нарушали бурчания директора.
– Мистер Хагберг, что-то не так.? Я в чём-то провинилась?
Мужчина украдкой посмотрел на меня, не переставая листать страницы папки. Это было более, чем просто странно. Лучше помолчать и не нервировать его. Наконец, Хагберг «откапал» нужную страницу и вытащил из файла белую бумагу, протянув мне.
– Миссис Фишер сказала мне, что ты заберёшь это, – говорит директор, вытянув руку. Я неуверенно взяла у него бумажку. Во мне блуждает огромный знак вопроса, который кричит: «Какого на хрен.? Когда? Что? Кто?». Ничего не помню. Дыра в сознании. Я либо: а) сошла с ума и все забыла; б) либо мне ничего не говорили. Глаза бегают туда-сюда, словно я ищу потерянную серёжку. Хотя это странно, что моя серьга потеряна в кабинете директора, но не суть… Перед моим лицом документы Роуз. Все-все-все её данные – от года рождения, до последнего проступка. Спустя секунду, Хагберг мне суёт в руки ещё пару бумаг.
– Сэр, а разве ученикам положено… – я не успела договорить, как меня перебили. Мужчина спрятал зеленую папку и сложил руки на стол, прям как прилежный ученик, отличник, которого все в классе сторонятся.
– Это исключение. В первый и последний раз. Просто родители Фишер доверяют тебе, как себе. Но запомни, – мужчина серьезно указал на меня пальцем, смотря мне в глаза, – если что-то потеряется, отвечать будешь только ты, Рэйчел.
Я быстро кивнула. Мои руки крепко вцепились в бумаги, и я неловко улыбнулась. Оу, кстати, он выучил мое имя… Мило.
– И ещё, звонила твоя мама, я конечно это не понимаю. Глупость какая-то. У вас с Фишер какие-то странные игры. – Хагберг пожал плечами и дернул за болванчик, который тут же начал качаться в разные стороны. И вот опять, мне ничего не ясно. Звонила моя мама? Зачем? Она ни разу по своей воли не звонила в школьную администрацию. Апрель месяц, ты издеваешься?
– В смысле? Я не поняла, – легонько качнула головой я, нахмурив брови. Хагберг устало выдохнул. Этот выдох говорил: «Ну как же вы меня все достали! Вам надо все пережёвывать! Возьму вообще и уйду на пенсию!», но мне было на это все равно. Со временем мне становится на все все равно. Безразличие в семнадцать лет? Хм, как интересно.
– Ну как же, вы же уезжаете. – говорит убедительно мужчина, подняв одну бровь, а затем продолжил. – Вот не понимаю я вашу логику. До выпускных экзаменов осталось всего ничего, а вы решили съездить в гости! Что за выходки? Ей богу, родители хуже детей…
Пока Хагберг отчитывает меня с мамой, я думаю об отъезде. В голове не укладывается. И я узнаю об этом так… Мои ноги перекосились, и я еле успеваю схватиться за стол, чтобы не упасть. На мгновение глаза лишились зрения, а в ушах появился какой-то писк, будто над ухом летает комар. Все внутри перемешалось. Сразу вспоминаю об Эрике. Нет-нет, я не могу его сейчас бросить, просто-напросто не могу! Это будет моим личным предательством. Ему и так тяжело, а если я ещё и уеду, то парень сойдёт с ума. Хагберг продолжает тараторить об экзаменах и некомпетентности родителей, но все это проходит мимо моих ушей. В голове только он – Эрик Нансен.
–…Ну что же тут поделаешь, значит, будешь учиться на дистанционном обучении, – продолжает директор, и я вернулась в реальность.
Сглотнув ком и протерев пот со лба, я тихо сказала:
– Сэр… это ещё неизвестно, возможно, мне никуда не придётся уезжать.
– Хорошо бы. Пропускать учебу сейчас не стоит. Тебе ещё надо определиться с колледжем, с факультетом. И ты, Милс, выступаешь с речью на выпускном, помни об этом. На тебя возложили ответственность, так оправдай наши надежды.
Я натянуто улыбнулась.
– Не беспокойтесь, я не подведу вас.
***
Мои кости жутко ноют, я не чувствую рук. Этот урок физкультуры просто добил все мое ватное состояние. Мало того, что в меня два раза попадали мячом (один раз в лицо, а в другой в плечо), так ещё и учитель отчитал меня за «не умение отбивать летающие предметы». Да, за это меня ещё никогда не ругали. Видимо в моей жизни будет ещё сто странных вещей, о которых я позже напишу целый роман под названием: «Необыкновенные истории: люди и летающее предметы». Но это ладно. На уроке французского (да, мы почему-то учим французский; хотя мне нравится, ибо наши парни прикольно произносят «Je veux te caresser», что значит – хочу тебя приласкать, после чего начинают играть бровями и проводить языком по верхней губе. Выглядит отвратительно, но смешно.) моя одноклассница Дори решили полечить мне мозг, расправившая о ссоре с Коди и Беном. Ну вот зачем тебе это? Зачем совать нос в чужие взаимоотношения? Всем все скажи. Любопытные люди по статистике живут меньше; почему не спрашивайте. Дори спросила и о Скотте с Эриком, и о том почему Роуз решила уехать. Слава богу, учительница пересадила её от меня и я смогла побыть в тишине, не думая о самоубийстве. С таким человеком, как Дори – это единственный выход. Иначе говоря, уроки прошлись по мне, превратив день в сущий кошмар.
На улице ветрено и пасмурно. Мир словно черно-белый. Я поправила свой коричневый шарф, надела наушники и включила любимую песню, в которой искала спасение. И эти слова – мое успокоительное:
«Я строю черные корабли,
в объятиях человека, которого я забыл.
Он звонит в колокол, который держит,
он звонит в изменениях.
Только мы остаемся
может быть, это наши головы в январе».
Я хочу уже сделать шаг, как меня останавливает чья-то рука. Нехотя разворачиваюсь. Коди. Боже, видимо эти мучения никогда не закончатся. Я убираю наушники.
– Ты домой? Давай я подвезу тебя? – Хвостик улыбнулся. Я резким движением убираю его руку со своего плеча и отхожу на шаг в сторону. Мне противно находиться рядом с ним в радиусе сто сантиметров, поэтому он должен сказать «спасибо» за то, что сейчас я ничего не предпринимаю. Мое лицо недовольно скривилось, и Коди это замечает.